МЕЖДУ ДВУХ ОТЦОВ.
Игумен Маркелл, настоятель Николо-Еланского мужского монастыря – древнейшей обители Михайловской епархии, стоял на колокольне, как Ярославна – на стене Путивля, и вглядывался в безоблачный голубой небосвод, раскинувшийся над его головой, словно шелковый шатер. И казалось ему, как когда-то в детстве, что оттуда взирает на него с ласковой улыбкой Господь, Отец Небесный. Он избрал отца Маркелла на служение Себе еще с тех пор, когда тот был еще маленьким мальчиком, не знавшим своего земных родителей. Как там, в Псалтири – «отец мой и мать моя оставиша мя, Господь же восприят мя»…Отец Небесный вел его путем правды и осыпал великими дарами, сподобил благодати иночества и священства и, как верного раба Своего, поставил над многими. Эти храмы, чьи золоченые главы поблескивают внизу, эти старинные здания, отремонтированные его трудами, эти тщательно возделанные поля, раскинувшиеся до самого горизонта, это озеро, в котором, как в зеркале отражается небо, этот безоблачный день – все эти красота и великолепие - дары отцу Маркеллу от Отца Небесного.. Слава Богу за все!
Впрочем, сегодня Господь посылает ему еще один Свой дар. Вчера из Михайловска отцу Маркеллу позвонил сам епископ Михаил и сообщил, что Николо-Еланский монастырь намерен посетить важный гость – господин Хаммель богатый бизнесмен из Германии. Об этом человеке отец Маркелл был наслышан уже давно. Ведь именно герр Хаммель возглавлял крупную российско-германскую машиностроительную компанию «Роллмар», которая была основным благотворителем Николо-Еланского монастыря. Причем помогать монастырю эта фирма начала еще с тех давних времен, когда отцу Маркеллу, в ту пору еще молодому иеромонаху, было поручено возрождать эту обитель, почти до основания разрушенную богоборцами. И, что всего удивительнее - руководство этой компании само вышло на отца Маркелла и предложило финансовую помощь. Чудо, да и только! Разве не так?
Разумеется, отец Маркелл приложил все усилия к тому, чтобы достойно подготовиться к встрече столь дорогого и важного гостя. Разве мог он черной неблагодарностью заплатить за все то добро, которое этот человек сделал для его монастыря? Тем более, что господин Хаммель – иностранец и иноверец, чья щедрость совершенно бескорыстна. Не так ведут себя михайловские бизнесмены, перед которыми приходится изрядно полебезить прежде, чем они соизволят раскошелиться на святую обитель. Да и то… зато на кутежи в ресторанах и всевозможные греховные развлечения они денег не жалеют. Зато при случае не преминут напомнить о том, что о Боге никогда не забывают, и на Церковь регулярно жертвуют. Увы, таких смиренных и бескорыстных благотворителей, как господин Хаммель, в Михайловске днем с огнем не сыскать… Поэтому в Николо-Еланском монастыре этого удивительного человека ждет радушная встреча. Тем более, что она наверняка послужит залогом его дальнейших щедрот.
Разумеется, узнав о предстоящем визите в Николо-Еланский монастырь господина Хаммеля, отец Маркелл дал распоряжение братии провести в храмах генеральную уборку, хорошенько подмести двор, срубить сухие ветви с росшей посреди него огромной вековой ели, на которой, согласно древнему преданию, во оны времена была обретена чудотворная икона Святителя Николая (отчего обитель и получила свое название) привести в порядок клумбы с цветами и самих себя. В итоге после целого дня непрестанных трудов Николо-Еланский монастырь приобрел такой ухоженный и благолепный вид, что даже самый дотошный немец, обозрев его, удовлетворенно воскликнул бы «зер гут»! По крайней мере, сам отец Маркелл именно так и воскликнул. Разумеется, мысленно, чтобы «не давать повода ищущим повода». Проще сказать, чтобы не смущать братию иностранными словами, вместо привычных церковнославянских «добро зело» или всем известного по старому советскому фильму – «лепота». С ударением на первый слог.
Но на этом приготовления к встрече важного гостя не закончились. Отец Маркелл договорился с архиерейским водителем, Сергеем Петровичем Белугиным, более известном в церковной среде под прозвищем «Белуга», что тот известит его, когда выедет из Михайловска с господином Хаммелем. И теперь, в ожидании его звонка, с высоты колокольни с удовлетворением обозревал свои владения – двор, поросший аккуратно подстриженной травкой, вазы с пышными букетами цветов у входа в собор, и двух послушников, тянущих от монастырских врат к собору красную ковровую дорожку, как это делалось, когда в Николо-Еланский монастырь приезжал сам архиерей. А по обеим сторонам дорожки шпалерами, как солдаты на параде, выстраивалась братия в полном монашеском облачении. Разумеется, согласно рангу. Первыми – иеромонахи, потом монахи мантийные, за ними – рясофорные, а уж потом – простые послушники в черных подрясниках и скуфейках. Все причесанные, умытые, с четками в руках. Воинство духовное – любо-дорого взглянуть!
Но, словно невесть откуда взявшаяся туча, затмившая безоблачный небосвод, отцу Маркеллу вдруг вспомнилось странное послание, которое он обнаружил в почтовом ящике их старого дома, когда недавно приезжал по делам монастыря в Михайловск. В конверте с наклеенными на него пестрыми немецкими марками находилась записка, написанная по-русски на листе плотной желтоватой бумаги довольно крупным, хотя несколько неровным почерком, каким обычно пишут старики.
«Мой дорогой Мартин! – значилось в записке. – Скоро я приеду в Россию, чтобы встретиться с тобой. Твой отец».
Поначалу игумен Маркелл не поверил своим глазам. В самом деле, что за глупые шутки? Нет у него никакого отца! Впрочем, вряд ли это шутка. Таким не шутят, как говаривал его дедушка. Видимо, тому, кто был виновником его появления на свет, вдруг отчего-то вспомнилось, что в России у него есть сын. Неужели ему невдомек, что этот сын видеть его не хочет? Ведь его растили и воспитывали другие люди...
Память мгновенно перенесла отца Маркелла в те далекие времена, когда он был еще ребенком. И звали его тогда Мартином…
* * *
Родителей своих Мартин не знал. С тех пор, как он помнил себя, рядом с ним были дедушка с бабушкой. Дедушка, Евстафий Николаевич Яворский, худощавый, по-юношески стройный старик с высоким лбом и проницательными голубыми глазами, был священником, мало того – настоятелем старинного Успенского храма на окраине города Михайловска, больше похожей на деревню, чем на один из районов областного центра. А бабушка, Матрена Тарасовна, была при той же церкви и певчей, и просфорней, да еще и по дому успевала хозяйничать, и внучонка воспитывать. На все руки она была мастерицей! Где еще найдешь такую замечательную бабушку!
Хорошо жилось Мартину у дедушки с бабушкой! Хотя поначалу удивлялся он, отчего это у всех соседских ребятишек есть мамы, а то даже и папы, а у него их нет. Ведь не может быть, чтобы у него не было родителей! Куда же тогда они подевались?
Дедушка на эти вопросы внука отмалчивался или отвечал уклончиво: «много будешь знать – скоро состаришься». Зато бабушка Мария Тарасовна не играла в молчанку, и без обиняков отвечала внуку:
-Лучше б ты про них не спрашивал! О таких, как твои родители, и говорить-то грех. Если хочешь знать, мать твоя – не мать, а… (здесь бабушка произнесла словцо, которое Мартин видел даже в старых церковных книгах… другое дело, что во время службы его никогда не произносили, заменяя чем-то более благозвучным … зато сосед дядя Вася по пьяни на всю улицу клеймил этим словечком свою разбитную жену Любку)! Нет бы ей отца с матерью слушаться… родители-то лучше знают, как надо жить… так нет же! Хотела жить своим умом да своей волей, а нет бы вспомнить, куда своя воля-то заводит! И в Бога она не верила, и не молилась, не постилась, и в храм не ходила. Это ж отцу-то какой позор, что дочку в вере не смог воспитать! А мне-то, мне-то, матери, каково?! Да ей, что я, что отец были не указ, вот она и бегала, как коза в огород, на всякие там танцульки да на кружки спортивные. Ей, видишь ли, спортсменкой хотелось стать, гимнасткой. Да разве это хорошо – при народе полуголой бегать, прыгать, да ногами дрыгать? Вот и допрыгалась – отправили ее в Германию на какие-то там то ли соревнования, то ли сборы, а она там соблудила. Да добро бы с кем из наших, а то (тьфу!) с немцем. Видать, такой же был вертихвост, как она. Да ему что? Сделал свое дело, как кобель блудливый, и был таков! А ее Бог наказал – померла от рака. Вот оно как! Смерть грешников люта. Вот если не станешь нас с дедушкой слушаться, и тебя Боженька накажет, да так, что потом пожалеешь,да поздно будет. Боженька видит, кто кого обидит!
-Да что ты, мать, ребенка-то стращаешь? – вмешивался дедушка – Вон он, того и гляди, разревется…
-Оттого и стращаю, чтобы страх Божий имел. Как же жить без страха-то? Вон, мать его страха Божия не имела… А теперь горит в аду!
-От страху пользы немного. Пусть лучше не боится Бога, а любит его. – гладил дедушка по вихрастой головенке всхлипывающего внука. – Пойдем-ка, Мартынушко, во двор. Я там дровец поколю, а ты их в дом носи да складывай у печки аккуратненько. Поможем бабушке… Так нам Сам Господь заповедал – трудиться и ближним помогать. А потом я тебя научу, как из дощечки разные штуки вырезать… Хочешь – ложку, а хочешь – кораблик. Бабушка нам тряпочек даст для парусов. А то скоро весна, самое время кораблики-то по лужам пускать. А, как сломается у бабушки старая деревянная ложка, которой она борщ мешает, ты ей взамен новую вырежешь. То-то она обрадуется, что внук у нее на все руки мастер…
И дедушка уводил Мартина с собой, подальше от строгой бабушки, чтобы научить его чему-нибудь полезному по хозяйству. А дедушка Мартина чего только не умел! И столярничать, и слесарничать, и шить, и штопать, и даже класть печи. Разумеется, Мартин старался не отставать от дедушки и учился у него всему в охотку. Очень он хотел быть похожим на дедушку. А отец Евстафий между делом рассказывал ему о Боге, Отце Небесном, Который этот мир сотворил. И Который так любит людей, что ради их спасения от смерти и греха принес в жертву Сына Своего Единородного. Распяли Сына Божия злые люди, но Он воскрес из мертвых и открыл верующим в Него и любящим Его райские двери. И, тот кто любит Господа, верует в Него и вслед за Ним идет, тому Отец Небесный помогает и дарует ему в этой жизни всякие блага. А по смерти примет его во Царствие Свое. Но если даже случится так, что по неразумию или по своеволию своему отречется человек от Отца своего Небесного, Он никогда его не оставит. Ибо нет выше и сильней той любви, которой всех нас любит Господь, Отец наш Небесный.
Что до Марии Тарасовны, то и она не упускала случая внуку о Боге рассказать. О том, как сидит Боженька на облаке и смотрит оттуда на землю, и все-все видит. Никуда от Него не спрятаться. И знает Боженька не только, что каждый человек делает, но даже, что он думает. И, если кто не молится, не постится, заповеди Господни не соблюдает, в храм не ходит, того Бог за это наказывает, чтобы образумился, пока не поздно, и грешить перестал. А, если он не одумается и умрет без покаяния, то гореть ему вечно в аду кромешном. Страшно Боженьку прогневать, ох, как страшно!
Слушал Мартин дедушку, слушал бабушку… и подчас казалось ему, что верят они в разных богов. Ведь не может того быть, чтобы один и тот же Бог и любил людей больше отца с матерью, и наказывал их за непослушание вечными муками. Поэтому грозного
Бога, о Котором рассказывала бабушка, Мартин боялся. А Отца Небесного, о Котором говорил ему дедушка, любил всем сердцем своим. И с детских лет решил, что, раз нет у него родителей, будет ему Отец Небесный вместо родного отца. Когда же он вырастет, то будет Ему служить. Как дедушка. А пока что Мартин готовился к этому. Почти каждый день вместе с дедушкой он шел на службу в Успенский храм, где, облаченный в маленький стихарь, сшитый бабушкой из старой жаккардовой занавески, подавал отцу Евстафию кадило, выносил из алтаря свечку и громко, с выражением, читал на клиросе часы и Трисвятое. Видя это, старушки-прихожанки умилялись, называли Мартина Божиим дитятком, и в один голос твердили, что быть ему священником, а, может, и монахом. А то и самим Владыкой, архиереем, он станет. Так предрекла Мартину сама Марфа, которую иные считали за блаженную, а другие - за пройдоху и сплетницу. А как оно на самом деле было — то лишь Бог знал. Жила Марфа милостыней, носила в вонючих, донельзя грязных лохмотьях, какие любая мало-мальски уважающая себя побирушка напялить погнушается, и ходила из храма в храм. Что в одном услышит — то в другом перескажет, да еще и от себя прибавит — поди, докажи, что сама она это выдумала! Тем более, что Марфа на язык остра была и обличать, получать и предсказывать очень любила. Даже самих батюшек подчас обличала — вот оно как! Оттого они Марфу тайно недолюбливали, да виду не показывали, чтобы народ не соблазнялся. Ведь наш народ блаженных любит и, если что, в обиду не даст…
Вот однажды, когда Мартин с дедушкой на службу в Успенский храм шли, повстречалась им Марфа. Подошла к Мартину, заулыбалась, погладила его по голове и заохала:
-Ах ты, дитятко мое сладкое, христовенькое! Будущий Владыченька…
Услышав это, отец Евстафий отчего-то нахмурился и пресек красноречие Марфы, вручив ей мелкую купюру. Пророчица местного значения тут же спрятала ее в карман и, не удостоив старого священника благодарностью, заковыляла прочь, то и дело оглядываясь через плечо и что-то ворча. Тем все и кончилось… вот только слова ее запали в сердце Мартину. Да и как иначе! Ведь бабушка Матрена Тарасовна считала Марфу прозорливицей. Вот она ему и напророчила...
А Владыкой быть хорошо… еще лучше, чем батюшкой! Ведь он не пешком в храм ходит, как дедушка, а привозят его туда на машине. И встречают его колокольным звоном, и специальную дорожку ковровую для него расстилают… поди, ступи на нее ненароком, сразу зашипят церковные старухи, как гусыни, зашикают, прогонят, как наглого мышонка, забравшегося на стол, в вазочку с печеньем А еще архиерею все кланяются и руку ему целуют… даже дедушка так делает, когда у них в храме Владыка служит. Нет, лучше всего быть Владыкой! Тем более, что это предрекла ему прозорливая старица Марфа…
Мартин так уверился в этом, что, когда прихожанки Успенского храма спрашивали у него, кем он хочет стать, когда вырастет, то, не задумываясь отвечал:
-Я буду Владыкой.
Старушки умиленно кудахтали, хвалили Мартина, гладили по головке, угощали карамельками. И этим еще больше укрепляли его желание стать Владыкой. В самом деле, разве это не лучший удел на свете? И достается он лишь избранным, любимцам Отца Небесного. Таким, как он.
Бабушка тоже одобряла желание Мартина стать Владыкой. Правда, по своей природной суровости, бурных восторгов по этому поводу она не проявляла. А прихожанкам говорила так:
-Призрел Господь на наше горе. Утешил хоть внуком. Может, и впрямь монахом станет. А ведь монаху такая благодать дана, что он весь свой род до седьмого колена вымаливает. А уж Владыке такая благодать дана, да такая, что и помыслить страшно. Вот оно как!
Однако отец Евставий, похоже, имел на сей счет совсем другое мнение. И когда однажды Мартин проговорился ему, что хочет стать Владыкой, дедушка недовольно сдвинул к переносице седые кустистые брови и пробурчал:
-Ты что, сдурел?
-Мне так Марфа сказала… - принялся оправдываться Мартин.
-Нашел, кого слушать! Бабы наскажут… Знай себя и будет с тебя, как святые отцы говорили. Нам бы за себя перед Богом ответить! А мне еще и за паству мою отвечать придется. А Владыке — тому за всех нас! Чем выше Бог человека поставляет, тем строже с него потом спросит. Понял? И думать не смей, чтоб Владыкой стать!
-Понял, дедушка. - послушно произнес Мартин. Разумеется, он был не в силах расстаться со своей мечтой стать Владыкой. Но, чтобы не огорчать дедушку, сделал вид, что послушался его. Ведь своего дедушку он любил больше всех на свете… даже больше, чем строгую бабушку. Кого же еще ему было любить? Не отца же с матерью, которых он в глаза не видел!
Что до отца Евстафия, то и он любил своего внука Мартынушку, как отец и мать, вместе взятые. Учил его всему, что знал сам, причем не только словом, но и собственным примером, И за внука готов был стоять горой. Именно так случилось, когда Мартин пошел в школу и среди его одноклассников пронесся слух, что вместе с ними учится внук попа, да еще и сын немца. Разумеется, после этого Мартин сразу же стал изгоем. Какими только обидными прозвищами и кличками не награждали его одноклассники! Что до учителей, то они молча наблюдали за этой травлей, не спеша пресечь ее и тем самым молчаливо поощряя обидчиков Мартина. Тем более, что этот поповский внучонок наотрез отказывался снять нательный крестик и вместо него надеть пятиконечную красную звездочку с кудрявой головенкой вождя всех племен и народов. Почуяв свою безнаказанность, наиболее ретивые гонители Мартина от слов перешли к делу, и на каждой перемене всем классом с яростными криками гонялись за ним по школьным коридорам, как безжалостные гончие за затравленным зайчонком. И горе было Мартину, когда они настигали его… Однажды, после очередного избиения, Мартин прибежал домой в разорванной рубашке, с кровоподтеком под глазом, и. плача навзрыд, заявил дедушке с бабушкой, что больше ни за что не пойдет в школу. Матрена Тарасовна, по привычке, начала призывать на головы обидчиков все кары небесные и сулить им по смерти адские муки. Зато дедушка, подробно расспросив и успокоив плачущего Мартина, на другой день сам отвел его в школу. При этом он облачился в свою лучшую рясу, надел серебряный наперсный Крест, украшенный разноцветными блестящими камешками, похожими на леденц\овые карамельки. Этот Крест Мартин не раз видел на дедушке в храме. Но вслед за этим отец Евстафий повесил себе на грудь то, что никогда не показывал внуку - два ордена Боевого Красного Знамени и медаль «За боевые заслуги». Разумеется, Мартин слышал от Матрены Тарасовны, что во время Великой Отечественной войны его дедушка служил на полуострове Рыбачий, а до того – еще на какой-то «финской войне». И там, на войне, случилось с ним некое чудо, после которого он дал Богу обет стать священником. Но сам отец Евстафий никогда ничего не рассказывал о тех временах. И в тот день, отправляясь с внуком в школу, он в первый и единственный раз надел свои фронтовые награды. Осенний день был теплым, и дедушка шел без пальто, спокойно и величественно, как на параде, и проходившие мимо взрослые и дети с изумлением косились на седобородого старика, на его рясу, Крест и боевые награды. Войдя в школу, отец Евстафий решительно направился в сторону кабинета директора, а Мартин робко перешагнул порог класса, ожидая очередного шквала оскорблений и насмешек. Однако, класс встретил его гробовым молчанием. А на первой же перемене к Мартину подошел его самый главный недруг, Серега Белугин, и сказал:
-А я и не знал, что твой дедушка - не просто поп, а еще и герой! Теперь пусть только кто попробует тебя обидеть – я первый ему задам!
Так и жил Мартин у дедушки с бабушкой, помогая им по дому и в храме. Ни в пионеры, ни в комсомол он не вступал, но во всем остальном ничем не отличался от одноклассников. Также ходил с ними в походы и на экскурсии, собирал макулатуру и металлолом, участвовал в самодеятельности, занимался в разных кружках при Михайловском доме пионеров. А в девятом классе по совету дедушки поступил на водительские курсы. Школу он окончил одним из первых учеников, чуть-чуть не дотянув до серебряной медали, и собирался поехать в Загорск, в семинарию, чтобы выучиться на священника. Тем более, что его дедушка старел и сдавал здоровьем, так что уже с трудом мог удерживать в ослабевших, дрожащих руках причастную Чашу. Однако отец Евстафий настоял на том, чтобы перед поступлением в семинарию внук отслужил в армии. И не раз говаривал ему – тот, кто не пройдет армейскую школу – тот не мужчина.
Убежденный в этом, Мартин служил не за страх, а за совесть. А так как, благодаря дедушкиной выучке, был он умельцем на все руки, да еще и с машинами управлялся так же ловко и умело, как цыган — с конем, определили его при штабе, командующего возить. Разумеется, Мартин регулярно писал дедушке с бабушкой о ом, как идет его служба. И получал от отца Евстафия ответные весточки с благословением, отеческими напутствиями и поклонами от бабушки. Увы, старый священник не дождался возвращения внука из армии. Он умер незадолго до того, как Мартин демобилизовался. Умер, как жил, достойно и праведно, отслужив свою последнюю Литургию и причастившись Святых Таин. Не довелось старику увидеть своего внука – подросшего, возмужавшего. Не довелось и дожить до тех времен, когда «Мартынушко» сменит его у Престола. Царство Небесное, вечный покой!
Вскоре после смерти отца Евстафия парализовало Матрену Тарасовну. Еще недавно бойкая, жизнерадостная, властная, теперь она лежала пластом, с отнявшейся левой половиной тела, время от времени заходясь в том жутком, беззвучном рыдании, каким по поводу и без плачут люди после инсульта. Увы, смерть отца Евстафия сразила наповал и ее… лишь забыла забрать вместе с ним. Так что теперь Мартину, взявшему на себя заботы о бабушке и хлебе насущном, пришлось расстаться с мечтой о поступлении в семинарию, и уж тем более — об архиерействе. Да и стоило ли растравлять душу несбыточными мечтами? Тут, как говаривал дедушка Мартина, только и остается, что положиться на Бога и молиться, чтобы Отец Небесный Сам все к лучшему управил. А там — слава Богу за все.
И что же? Этот мудрый дедушкин совет оказался как нельзя кстати. Господь и впрямь управил все к лучшему. Как раз в эту пору епископу Михайловскому и Наволоцкому Исидору, которого старухи-прихожанки за глаза звали по-простому – «Владыкой Сидором» понадобился водитель. И вскоре Мартин, поминая добром своего дедушку, который в свое время посоветовал ему выучиться на водителя, уже сидел за рулем архиерейского автомобиля. А, как известно, быть водителем у Владыки не только почетно, но и перспективно. Ведь многие из архиерейских шоферов со временем вырулили в священники, а то и повыше. Если не верите, то спросите об этом, например, протоиерея… впрочем, он об этом уже давно позабыл... или сделает вид, что позабыл. В самом деле, стоит ли почтенному протоиерею вспоминать о таких подробностях своей биографии? Негоже… а ведь было...
Вот Мартин и возил Владыку Исидора... А епископ по дороге беседовал с ним о том, о сем, просто так, для собственного развлечения. Ведь архиерей — тоже человек. И, бывает, что ему хочется покалякать с кем-нибудь по душам. Так сказать, не по-архиерейски, а по-человечески. Увы, священнослужители, привыкшие испытывать священный трепет при одном виде своего Владыки, для этой цели не годятся. Ведь ему что-нибудь не так скажешь — и пиши пропало. Всем памятна история о том, как некий священник, пожелав последовать примеру своего собрата по алтарю, который снискал расположение Владыки, устраивая в каждый его приезд обильное угощение, вместо милости впал в опалу и чуть не угодил под запрет. А почему? Да всего лишь потому, что, когда Владыка осушил рюмочку, самым вежливым образом поинтересовался, не желает ли его преосвященство вторую… Казалось бы, что тут особенного? Однако архиерей вспылил, ибо счел в вопросе священника намек на его пристрастие к выпивке. А нет бы незадачливому батюшке спросить просто - «Владыко, по единой?» Поэтому болтать по душам с епископом для священника — дело опасное. А Мартин был простым мирянином, и, при всем уважении к архиерею, не заискивал перед ним, стремясь поскорее добиться рукоположения в священный сан, как это делали его предшественники, а держался просто и искренне, как с детства привык держаться с людьми. Епископу это нравилось. Вдобавок, Мартин, будучи парнем хозяйственным, да еще и мастером на все руки, без дела сидеть не привык. Поэтому в свободное от работы время он не бил баклуши, а занимался ремонтом старого деревянного здания епархиального управления, больше похожего на деревенскую избу-пятистенок, чем на место, где вершились все церковные дела в Михайловской области - починил покосившиеся ворота, настелил во дворе новые деревянные мостки, к высокому крыльцу приделал удобные перильца для удобства входяших в «епархию» и исходящих из нее, а рядом поставил скамейку, которую сразу облюбовали архиерейские сибирские коты Мурзик и Барсик. Ведь на этой скамейке им было так удобно греться на солнышке и поджидать в гости соседских кошек…
А однажды, перед Праздником Рождества Христова, Мартин соорудил во дворе епархиального управления ледяной вертеп. Внутри вертепа, устланного сеном, еловыми ветками и зеленым мхом, находились выпиленные из фанеры и ярко раскрашенные изображения Святого Семейства, точь-в-точь, как на софринской поздравительной открытке. Рядом расположились бычок и ослик, почти как живые. У входа красовались фигуры коленопреклоненных пастухов и волхвов с ларцами в руках. Сверху вертеп был украшен елочной гирляндой с разноцветными лампочками и Вифлеемской звездой изо льда. А по бокам зеленели две пушистые елочки, увешанные блестящей мишурой. Владыка на этот вертеп налюбоваться не мог. Ведь в тех южных краях, откуда он был родом, Праздник Рождества Христова не обходился без вертепа, и ему казалось странным, что на Севере такой традиции не было. А так как Михайловск, хоть и областной центр, но, в сущности, большая деревня, где все друг друга знают и любая новость разносится во мгновение ока, то на Святках во двор епархиального управления началось самое настоящее паломничество. Взглянуть на вертеп приходили не только священники из городских храмов и те, кто нес в них послушание, но даже те люди, которые в церковь отродясь не заглядывали. Говорят, будто в ту пору дорожка к епархиальному управлению была так широко вытоптана ногами любопытных, что хоть на машине по ней езди. И что именно с тех пор в михайловских храмах на Рождество стали ставить вертепы. И Владыке удовольствие, и детям радость.
Но вершиной хозяйственной деятельности Мартина стал ремонт архиерейского дома, тоже одноэтажного, деревянного, и к тому времени изрядно обветшавшего. Разумеется, на это раз он работал не в одиночку, а собрал строительную бригаду. Между прочим, руководил той бригадой его давний школьный приятель Серега Белугин, за громкий голос прозванный «Белугой». За этот ремонт Владыка Исидор на Пасху наградил Мартина архиерейской грамотой.
(продолжение следует)
