ВЗЛЕТ И ПАДЕНИЕ ХАРИТОНА ДОКУКИНА
Вполне вероятно, что ложью можно
послужить религии, но я твердо уверен,
что Богу ложью не послужишь.
(Отец Браун)(1)
Жил Харитон Докукин в Богоспасаемом граде Михайловске, в безвестной скромности да тайной зависти, однако страстно желал прославиться. Да, по правде сказать, кто из нас не мечтает о славе? Только не каждому из нас она улыбается. Что поделать — слава — как капризная женщина, и чем больше мы ее любим, тем меньше ей нравимся. Вероятно, по этой причине она и господина Докукина стороной обходила. А зря. Ведь был у него литературный дар, да еще какой! Выдающийся! По крайней мере, сам Харитон Докукин в это верил так же свято и непреложно, как доктор Артур Конан Дойль – в существование фей.
Кропал Харитон Докукин свои большие и малые творения проворно и споро, как стряпуха пирожки на продажу печет — тяп да ляп, ляп да тяп. На любой вкус, в любом жанре писал - лишь бы только публиковали... Для газеты «Во саду ли, в огороде» строчил он заметки с советами, как трудяге-дачнику получить со своих четырех соток небывалый урожай, как со всякими огородными вредителями бороться, как правильно репу сажать, и какие при этом тайные слова произносить, чтоб родилась репка сладка да крепка, а не с мышиный хвостик, с тараканий кожушок... Для газеты «Пальчики оближешь» стряпал кулинарные советы. Для газеты «Совет да любовь» сочинял умилительные рассказы про любовь с первого взгляда, про верность до гроба и счастливую семейную жизнь, над которыми читательницы, особенно сентиментальные старые девы, знавшие о том, что есть любовь, лишь по романам, сладкими слезами обливались. А для оппозиционной газеты «Правда-матка» писал господин Докукин забористые фельетоны про головотяпов из михайловской мэрии, которые никак не могут отремонтировать деревянные мостки по улице Пустозерской, отчего не раньше, как вчера гражданин Какой-то Какойтович на них оступился и спикировал в придорожную канаву… чуть не утоп в ней. А также про преступный сговор сотрудников музея деревянного зодчества «Елки-палки» с травматологами Михайловской городской больницы. Ибо тот смельчак, что рискнет прокатиться с музейной горки с трамплином, после того с разбитой головой или со сломанной ногой попадает в травмпункт… не иначе, как тамошние врачи от этого гешефт имеют и потом делят его с музейщиками… а заодно и губернатору отстегивают, чтобы он этому безобразию и впредь потакал... Впрочем, и в местную церковную периодику - «Михайловский епархиальный Вестник» и журнал «Нива духовная», господин Докукин статейки пописывал. Все про то же — как вырастить на своих четырех сотках богатый урожай, как сохранить семью с помощью вовремя совершенного Таинства Венчания, а также о силе молитвы и целебных свойствах колокольного звона, которым даже рак без всяких врачей излечить можно. Особенно, если звонит в колокола не мирянин, а монах.
Только пусть не подумает читатель, что Харитон Докукин ограничивался лишь публицистикой, не дерзая на нечто большее. Он свой выдающийся литературный дар на мелочи не разменивал. И наряду со статьями, статейками, очерками, эссе, заметками, фельетонами и прочими бесчисленными шалостями своего неутомимого пера сочинял и пространные любовно-исторические или историко-любовные романы про прекрасных принцесс, отважных мушкетеров да зловредных интриганов, строящих им козни. Точнее, написал он лишь один-единственный роман, рукопись которого ежемесячно рассылал издательствам. А, получив отказ или вовсе не дождавшись ответа, тридцать дней спустя отправлял издателям тот же самый роман, но уже с новым заглавием, где принцесса становилась дочерью ямайского плантатора или женой венецианского дожа, а мушкетер превращался в лихого пирата или в удалого гондольера. Не менялся лишь интриган, который в конце романа за свои проделки неизменно получал по заслугам. И так раз за разом, год за годом, подобно полководцу, осаждающему вражескую крепость, штурмовал господин Докукин столичные издательства. Увы, упорство его не приводило ни к чему. Никто его роман не издавал и издавать не собирался.
Разумеется, Харитон Докукин был хорошо известен в литературном мире Михайловска. Правда, если бы он услышал то хлесткое слово, каким за глаза его характеризовали в местных журналистско-писательских кругах, то негодовал бы несказанно. В самом деле, ведь все эти местечковые писаки — сущие бездари по сравнению с ним! Вот они на него и клевещут из зависти. Знаем мы этих писателей! Разлеглись себе на лаврах на подступах к литературному Олимпу, как собака на сене, и сами на него не восходят и другим туда лезть не дают. Да воскресни сейчас сам великий Пушкин — ему бы во всех издательствах от ворот поворот дали лишь за то, что он - гений. Гений всегда гоним и непризнан. Зато корявые вирши какого-нибудь Эдика Почечуйкина издадут, да массовым тиражом, да еще во всех СМИ превозносить станут, как выдающегося поэта, чьи стихи не читать… да что там — наизусть не знать — просто верх неприличия!
Так и жил-поживал Харитон Докучаев, мечтая о славе, как стареющая дева - о прекрасном принце на белом коне. Мечтал всей душой, страстно… Да только напрасно...
* * *
Лишь один человек из всей пишущей братии города Михайловска привечал господина Докукина, и не раз задушевно беседовал с ним за чашкой чая да рюмочкой коньяка. И был это редактор местной оппозиционной газеты «Правда-матка» Ефим Авраамович Гольдберг, подписывавший свои провокационные статьи звучным псевдонимом — Евфимий Михайловский. Почему он так делал — о том было ведомо лишь Господу Богу да ему самому… одно лишь скажу по секрету, что господин Гольдберг ничего не делал, не просчитав наперед, какой гешефт ему от этого будет… И вот однажды, в очередной раз выслушав сетования Харитона Докукина на упрямых и недалеких издателей, не желающих печатать его замечательный исторический роман, поглядел на него Ефим Авраамович…. пристально так поглядел… А потом промолвил загадочно:
-Вам, как дедушка Ленин говаривал, нужно пойти другим путем…
-Каким же, Ефим Абрамович? - взмолился Харитон. - Подскажите… Вы же премудры, как змий… то есть… пардон… как сам царь Соломон!
-Тогда вот вам, мой свет, полезный совет. — с любезной улыбкой лисы, приглашающей к себе на обед молодого, упитанного петушка, ответил господин Гольдберг. - Подайтесь-ка вы в церковные писатели. Вот где сейчас без труда прославиться можно. А любовными да историческими книгами сейчас никого не удивишь. Ну, допустим, издадут-таки ваш роман про Вампуку, невесту африканскую…. или вы про нее еще не сподобились написать? И что? Да ничего. Вы ж не Лавр Водоглазкин или Марья Концова… да и где вам с этими мэтрами тягаться! Что до мелких писак, то их сейчас — пруд пруди. А вот церковных писателей — раз-два и обчелся. И кое-кто из тех, кто не преуспел на светском писательском поприще, уже это понял, сделал нужные выводы и не прогадал. Вот как вам, например, такие вирши?
И Ефим Авраамович, словно трагический актер из дореволюционного провинциального театра, с завыванием принялся декламировать:
«Я хочу быть схимником
Высохшим скелетом.
Быть длинноволосым,
Типа чернеца…»(2)
-Ну как, нравится? Можете не отвечать — по вашему лицу вижу… Так вот, над духовными стихами этого поэта сейчас все православные слезами умиления обливаются. Тем более, что он сейчас не «типа чернец», а самый настоящий иеромонах, отец Ревокат... Понятно?
-Как не понять?!! Значит, должен я написать роман про Святую Русь, про золотые купола, колокольные звоны, про благочестивую боярышню…
-Да забудьте вы про этот роман! Напишите житие.
-А чье житие-то?
-Какого-нибудь старца или старицы. У православных это в тренде. Они этими житиями зачитываются, как пушкинская Татьяна — романами. Особенно, если там — сплошные чудеса и знамения. Очень эти православные всякие там чудеса любят… И. чем чудесатее — тем лучше.
-Так-то оно так… Только… о ком же мне написать-то? Что-то я не слыхал, чтобы у нас в Михайловске старцы-чудотворцы водились… Поди их тут найди...
-Ищите и обрящете. - с лукавой усмешкой пропел Ефим Гольдберг. - Тогда, как говорится, будет мзда ваша многа... да не на Небесех, а на земли. Уж вы мне поверьте.… в одночасье знаменитым станете.
На том их разговор и закончился. И пошел Харитон Докукин в дом свой, по дороге пытаясь припомнить, были ли в Михайловске старцы были. Пока не вспомнилось ему одно имя…
* * *
Тут надо мне вам сказать, что Харитон Докукин время от времени по воскресеньям похаживал молиться в Преображенский храм, что стоял на старом кладбище, неподалеку от его дома. А заодно и дочку свою Машеньку в тамошнюю воскресную школу водил. Ведь человек, который пишет статьи в «Епархиальный Вестник», обязан если не быть, то хотя бы казаться православным… А так как, по обычаю, бытующему в Михайловске с незапамятных времен, в храм не сразу входить надлежит, а прежде следует обойти его справа налево, то не раз, выполняя это хождение, видел Харитон Докукин слева от алтаря покосившийся деревянный Крест, украшенный резьбой в виде виноградных листьев. На Кресте виднелась ржавая жестяная табличка в форме свитка, на котором читалась полустертая надпись «На сем месте погребено тело архиепископа Михайловского и Наволоцкого Леонида (Короткова). Умер 25 февраля 1953 г. Заповедь новую даю вам, да любите друг друга. Ин 13.13»
И вот, к добру или к худу, вспомнил Харитон Докукин об этом человеке… Вспомнил и то, что старые прихожанки собора имели обычай наведываться на его могилку и молиться там. И ему рассказывали, что в детстве видели покойного Владыченьку. И был он тогда уже совсем старчик старенький, едва ножки передвигал, так что его прислужники под рученьки водили, чтобы не упал ненароком. Вдобавок, был он на один глазик слепенький — выбили ему глазик-то злые люди… Да еще рассказывали, будто раньше на его могильном Кресте совсем другая надпись была. А именно; «чада, любите Бога, ходите в церковь». И надпись ту сочинил сам Владыченька Леонид. Да только безбожные власти велели ту надпись замазать и сделать другую, ту, что сейчас есть. Только то и помнили старушки. Может, и еще что-то рассказывали, да тогда господин Докучаев не особо их слушал — мало ли что полуграмотные бабки наболтают! Эх, кабы знатье! Да поздно уже… Не зря ведь сказано — что имеем, то не ценим…
Зато в Сети Великой, интернетом именуемой, нашел Харитон Докукин о Владыке Леониде гораздо больше сведений, чем он в свое время слышал от церковных старушек. А именно, что звали его в миру Леонтием Петровичем. Что родился он 20 мая 1876 г. в Новгородской губернии, и отец его был сельским священником. По обычаю, принятому в духовном сословии, Леонтий Коротков был отдан учиться в Новгородскую духовную семинарию. А после ее окончания семь лет работал в ней помощником инспектора. В 1890 г.,, после женитьбы на дочери священника, был рукоположен во иерея, после чего служил на сельском приходе в Череповецком уезде. В 1931 году был арестован по доносу местного коммуниста и осужден по печально известной «контрреволюционной» 58 статье на 10 лет исправительно-трудовых лагерей. После освобождения служил в Ярославской области, в сельском храме, а позднее нес послушание благочинного. К тому времени матушка его, не выдержав горя и лишений отошла ко Господу. И отец Леонтий, желая посвятить остаток дней безраздельному служению Богу, в 1944 году принял постриг с именем Леонида В следующем году Святейшим Патриархом Сергием (Страгородским) иеромонах Леонид был рукоположен во епископа Михайловского и Наволоцкого. В ту пору во всей необъятной Михайловской епархии, куда он был направлен, оставалось всего лишь три священника. Владыка Леонид за семь лет управления епархией возродил ее, открыв тридцать новых храмов, включая Преображенскую церковь в Михайловске, ставшую городским кафедральным собором. Мало того, в 1946 году на Праздник Крещения Господня он добился у властей разрешения устроить Крестный ход на реку Двину для великого освящения воды. Последнее Богослужение Владыка Леонид совершил в день своей кончины. По воспоминаниям тех, кто знал Владыку, держался он необыкновенно просто - на службы церковные ходил через весь город пешком, в скуфейке да подряснике, за что частенько подвергался оскорблениям со стороны тех, кому претило видеть попа не за лагерной колючей проволокой, а на воле, а то и бит ими бывал, да так, что однажды глаза лишился. Однако и после этого обычая своего не изменил. А за того человека, кто выбил ему глаз, каждый день молился.
И, хотя всех этих кратких сведений было вполне достаточно, чтобы понять, каким человеком был покойный епископ Леонид, никаких чудес и знамений он не совершал. А какое же без них житие?
То и оно, что никакого...
* * *
Спустя неделю после разговора с Ефимом Гольдбергом господин Докукин вновь явился в редакцию газеты «Правда-матка» с очередным фельетоном на злободневную тему. На сей раз речь шла о прорыве канализационной трубы в районе михайловского супермаркета под названием «Райский уголок». Поэтому и заглавие фельетона было соответствующим - «Какая власть — такая и мазь» (3).
Пробежал господин Гольдберг глазами его писанину. И вдруг поинтересовался:
-Ну как, Харитон Иванович? Пишете житие старца? Или уже написали? Вы ж у нас борзописец...
-Если б так, Ефим Абрамович… - вздохнул господин Докукин. - Надумал я было о епископе Леониде написать. Ну, о том, что возле Преображенского храма похоронен…
-Знаю, знаю… - усмехнулся господин Гольдберг. - Прелюбопытный был человек… Так в чем же проблема?
-А в том, что о нем почти никаких сведений нет.
-Ну, это как сказать…
-Да так и сказать, что одни голые факты — родился, женился, отсидел, служил, открыл, преставился… Ничего интересного. И, что хуже всего – этот Владыка Леонид не творил ни чудес, ни знамений. По крайней мере, никаких сведений об том нет. А вы же сами говорили — чудеса нужны. И, чем больше, тем лучше. А чудес-то и нет… Сами посудите, кому будет интересно о нем читать?
-Так ведь это и хорошо, что об этом нет сведений. - воскликнул господин Гольдберг, азартно потирая руки, словно в предвкушении гешефта.
-Что ж в том хорошего, Ефим Абрамович?
-А потому, что он, возможно, их и творил. И чудеса, и знамения.
-Но ведь никаких свидетельств об этом нет...
-А я о чем говорю? Нет их. А потому, если вдруг такие свидетельства появятся, опровергнуть их никто не сможет. Допустим, отыщутся вдруг воспоминания верного келейника Владыки Леонида… Или келейницы… это даже лучше будет. Пикантнее… женщины, они на всякие чудеса больше падки, чем мужчины. Вот и ищут их везде, где только могут… и находят...
-Да где же мне эти воспоминания отыскать?
А сами-то вы на что? - усмехнулся господин Гольдберг и так пристально воззрился на Харитона Докучаева, что тому от его взгляда не по себе стало. - Вы эти воспоминания и напишете...
-Н-но ведь это ложь…
-Ну, зачем так категорично? Какая же это ложь? Это всего лишь художественный вымысел. Как говаривал великий Дюма — история для меня — это гвоздь, на который я вешаю свою картину. Опять же, жития испокон веков именно так и пишут. Назидательно, благочестиво, с чудесами и знамениями. А реальные факты нужны лишь как повод для рассказа об очередном чуде. Вот и дайте народу чудеса — он их любит. А правда… да кому она нужна, эта правда?! Как писал великий Шекспир — правду, как верного пса, из дому палкой гонят, зато ложь, хоть и воняет, как болонка, полеживает у очага и пузо греет. Ну что, поняли?
-Как не понять, Ефим Абрамович!
-Вот и чудодействуйте, сколько душе угодно! А я буду рад взглянуть, что вы там натворите! Поверьте, мне это очень любопытно будет…
* * *
Окрыленный напутствием Ефима Гольдберга, господин Докукин в тот же день засел за работу. И пошла она у него так споро, что сам он тому удивлялся. Словно легкокрылые пташки колибри, порхали его руки по клавиатуре компьютера, а удивительные и невероятные чудеса и знамения сыпались, как сочные фрукты из рога изобилия. Повествовавшая о них келейница Владыки Леонида, матушка Манефа оказалась на редкость словоохотливой особой. И бойко сыпала всевозможными чудесными историями, которые она, якобы, слышала от Владыки Леонида. А истории эти были такими, что сам знаменитый барон Мюнхгаузен, услышав их, от изумления рот бы разинул, да так и забыл закрыть. Перво-наперво само рождение будущего архипастыря было чудесным. Ибо у его благочестивых родителей, протоиерея Иоанна и матушки Дарьи до глубокой старости е было детей. Однако после многолетних усердных и слезных молитв матери Владыки в сонном видении было явлено, что услышал Господь молитвы их, и дарует им сына, который прославит имя Его пред всеми людьми. И в положенный срок родилось у них долгожданное дитя…
Впрочем это, как говорится, была лишь присказка. А дальше начиналась самая настоящая сказка...
...Когда понесли родители новорожденного младенца в храм, чтобы совершить над ним Таинство Святого Крещения, встретилась им юродивая старица Архелая, которая летом и зимой ходила по селу в одной посконной ночнушке и пела псалмы и песни духовные. И, увидев младенца, изрекла прозорливая старица, что будет он типа мощный чудотворец и потому надлежит дать ему в Крещении имя Леонид, что означает - «лев».
...Раз пошел отрок Леонид на речку рыбу ловить. А рядом сидел Иуда, сын местного корчмаря. И стал он насмехаться над верой Христовой, говоря так: «что ж твой Бог тебе ни одной рыбешки не пошлет? А то и не посылает, что нет Его». Тогда помолился отрок Леонид, чтобы посрамил Господь нечестивые уста злонравного Иуды. А начала тут у него клевать рыба, да так, что едва успевал он ее из воды вытаскивать. Напоследок же поймал он такую большую щуку, что двое взрослых мужчин едва смогли ее к нему в дом отнести. Зато Иуде ни одной рыбешки не попалось, так что с досады пошел он домой и, подобно Иуде-предателю, с досады на осине повесился. А из щуки, посланной Богом благочестивому отроку Леониду, сварили уху и целых два дня кормили ею всех окрестных нищих. Причем, сколько бы ни черпали ее из котелка, а в нем все не убывало. И все славили Бога, являющего Свою великую и богатую милость любящим Его.
...Когда отдан был отрок Леонид в семинарию, то хромала у него успеваемость, да так, что смеялись над ним и однокашники, и преподаватели, говоря, что «кукушка у него не пендрит»». И, жестоко страдая от тех насмешек, по ночам молился отрок Леонид за своих обидчиков, чтобы не вменил им Господь греха сего. И однажды во время молитвы явился ему Ангел, утешил его и дал скушать просвирку с серебряного блюдечка. После того отрок Леонид стал учиться лучше всех и уроки отвечал так бойко, что в семинарии его прозвали «златоустом».
...В Соловецком лагере заключенных морили голодом, так что умирали они один за другим. Однако в барак, где жил отец Леонтий, каждое утро крысы приносили свежую белую булку с кухни лагерного коменданта. Ту булку отец Леонтий делил поровну на всех заключенных, и они не голодали… Тогда кто-то донес лагерному начальству о том, что, по молитвам попа крысы заключенным хлеб носят. И комендант Федор Эйхманс велел бросить отца Леонида в карцер, на съедение полчищам голодных клопов и муравьев. За ночь кровожадные насекомые выпивали из обреченных всю кровь, а затем муравьи съедали их мясо до костей. Однако клопы и муравьи не только не тронули отца Леонида, но сами съели друг друга, так что наутро охранник, увидев священника целым и невредимым, изумленно воскликнул «ну, батек, ты даешь». Тогда комендант велел посадить в карцер к отцу Леониду стаю голодных крыс, чтобы те съели его заживо. Однако, когда на другое утро карцер открыли, то увидели, что отец Леонид стоит на коленях и молится, а крысы возле него на задних лапках сидят и пищат жалобно. После этого никто отца Леонида не смел и пальцем тронуть, и на лесоповал его не отправляли, а оставляли в бараке дневальным.
_______________________________________________
...Когда Владыка Леонид служил в Михайловске, он ходил по улицам в рясе с Крестом на груди и проповедовал Христову веру. За это один комсомолец по имени Владлен, названный так в честь нечестивого устроителя октябрьского переворота, Владимира Ленина, бросил в него камнем и выбил глаз. После чего тут же упал в страшных корчах, выкрикивая брань и богохульства. Тогда Владыченька со словами «прости ему, Господи, ибо не ведает, что творит», помолился, и бес тут же вышел из комсомольца, который после свершившегося с ним чуда уверовал, крестился и ушел пешком в монастырь, чтобы там замаливать грехи юности и неведения своего.
...Господь дал Владыке Леониду такой дар слова, что, стоило ему заговорить о вере, как самые убежденные комсомольцы и коммунисты тут же обращались к Богу и крестились. Тогда власти пригласили из Москвы знаменитого профессора-атеиста, который славился тем, что даже нескольких священников заставил отречься от веры, и устроили публичный диспут, на который пригласили Владыку Леонида. И епископ Леонид не только переспорил этого профессора, но убедил его в существовании Бога, так, что в конце диспута тот при всем народе исповедал себя верующим. Вскоре после этого тот профессор стал священником и прожил остаток дней в служении Богу и в покаянии за то, что прежде гнал верующих и служителей Христа.
Как искусная мастерица, стежок за стежком, вышивает по бархату золотой нитью затейливый узор, так Харитон Докукин, войдя в роль словоохотливой матушки Манефы, писал житие Владыки Леонида, переходя от одного чуда к другому, еще более невероятному и назидательному. И рукопись его пухла, как на дрожжах...
* * *
Спустя неделю принес Харитон Докукин господину Гольдбергу пухлую папку, на титульном листе которой значилось «Благодатный старец епископ Леонид. Рассказы келейницы в матушки Манефы». При виде ее Ефим Абрамович радостно прищурил глаза, как кот при виде кринки со сметаной, и принялся пробегать взглядом страницу за страницей, то и дело восклицая:
-Замечательно! Прекрасно! Бесподобно!! Ну и фантазия у Вас! Да вы просто прирожденный сказочник! Шарль Перро! Гофман! Барон Мюнхгаузен!
И вдруг, пристально посмотрев на господина Докукина, сурово произнес:
-Вот только чем вы докажете, что все это не ваша выдумка?
-Ефим Абрамович, но вы же сами мне советовали… - промямлил оторопевший Харитон Докукин.
-Да, советовал. Только кто докажет, что это подлинные воспоминания келейницы Владыки Леонида, а не плод вашей буйной фантазии?
-А что, кто-то может в этом усомниться? Как там пишет отец Ревокат – «сомненье- чадо маловерья». Кому захочется прослыть маловерным?
-Поверьте, такие найдутся. Может даже среди православных. И вас спросят — где вы все это взяли?
-Ну, я скажу, что она сам мне все это поведала. Перед смертью.
-Так не годится. Тут документ нужен. Подлинный. Некая рукопись, написанная старческой дрожащей рукой на пожелтевшей бумаге…
Задумался Харитон Докукин. А потом воскликнул:
-Будет рукопись! Да такая, подлинная, что комар носа не подточит!
-Растете, растете… - загадочно произнес господин Гольдберг. Но Харитон Докукин то ли не расслышал его слов, то ли просто предпочел промолчать.
В самом деле, зачем зря языком болтать? Нужно дело делать. Дело прежде всего.
Разве не так?
* * *
В тот же день поехал Харитон Докукин в пригородную деревню Наволок, где у него был домишко, полученный в наследство от бабушки. Сколько раз он хотел за ненадобностью избавиться от ненужного ему родового гнезда! Останавливало его лишь то, что желающие купить заброшенную, обветшавшую халупу предлагали за нее сущий бесценок. А это господина Докукина, привыкшего искать выгоды везде и во всем, вовсе не устраивало… Как же теперь он радовался, что в свое время не продал бабкин домишко! Ибо после нескольких часов раскопок на чердаке, где его покойная бабушка складировала всякую старую рухлядь, которую не решалась выбросить, он нашел то, что хотел. А именно - пару пожелтевших от времени школьных тетрадок в косую линейку, пластмассовую чернильницу -»непроливашку» и несколько перьевых ручек, из тех, которыми пользовались еще при царе Горохе, когда школьник, сидя за партой, макал перо в чернильницу, после чего, стараясь ненароком не посадить кляксу, аккуратно выводил к тетрадке буквы, которые, как норовистые кони, рвались за пределы разлинованных тетрадных строчек...
Когда же Харитон Докукин, усталый, как собака, перепачканный с головы до ног чердачной пылью и паутиной, но довольный результатами поездки, вернулся домой со своими трофеями, он подозвал дочку, третьеклассницу Машеньку, и сказал ей:
-Вот что, Машенька. Мне тут твоя учительница, Анна Алексеевна, жаловалась, что почерк у тебя плоховат… И просила, чтобы я помог тебе его исправить.
-А у тебя, папа, разве лучше? - капризно пискнула Машенька. - Ты ведь сам пишешь, как кура - лапой. Да кто сейчас этими ручками пишет? Одни бабки старые, вроде этой Анны Алексеевны... Зато, если хочешь знать, она на компьютере одним пальцем печатает. А всеми десятью умею…
-Так вот. - продолжал господин Докукин, словно не слыша доводов своенравной дочки. - Она посоветовала для улучшения твоего почерка дать тебе чернильную ручку. Раньше в школе все дети такими ручками писали. Поэтому у них был хороший почерк.
-Не буду я этой ручкой писать…
-Будешь! Иначе не видать тебе на день рождения нового смартфона.
-Ну, тогда буду...
-Тогда вот тебе тетрадки, чернильница и ручки. Будешь каждый день по три странички писать.
-А что писать?
-Что писать? - с деланным равнодушием ответствовал Харитон Докукин. - Да вот хоть мою новую сказочку перепиши. Ты же любишь сказки…
-Ой, папа… А там про что? Про волшебников?
-Типа того, да.
-Ладно… Про волшебников я люблю…А ты мне правда за это на день рождения смартфон подаришь? Честно-пречестно?
-Честно! Разве я когда-нибудь кого-то обманывал?
* * *
Отныне Харитон Докукин не опасался, что кто-нибудь усомнится в подлинности рассказов матушки Манефы о епископе Леониде. Ведь теперь он мог предъявить им рукопись этих воспоминаний, сделанную чернилами на старинной тетрадной бумаге в косую линейку. Правда, написанную не самой матушкой Манефой, ибо она, увы, была неграмотна и по старости лет, подслеповата, а ее внучкой Машенькой, которой благочестивая старица диктовала слышанное ею лично от Владыки Леонида. А уж эта Машенька, к тому времени сама глубокая старушка, незадолго до своей кончины передала заветную рукопись рабу Божию Харитону Докукину, заповедав не таить под спудом память о таковом светильнике веры, как епископ Леонид, а поведать о нем миру. Ибо явлено было ей — кто прославит Владыку пред людьми, того он сам прославит великой славой.
Фрагменты этих воспоминаний Харитон Докукин публиковал в «Михайловском епархиальном Вестнике» и в журнале «Нива духовная», редакция которого сопровождала каждую публикацию рисунками, напоминавшими житийные клейма на иконе. А, чтобы никто не усомнился в том, что читает не волшебную сказку, а сущую правду, публикации сопровождались фотографиями страниц, исписанных неровным детским почерком отроковицы Машеньки. И то, что это писала девочка Машенька, было сущей правдой… да вы это уже и сами знаете…
Публикации эти произвели эффект разорвавшейся бомбы. И если прежде номера «Михайловского епархиального Вестника» и «Сеятеля Духовного» месяцами пылились в церковных лавках, то теперь боголюбивые читатели, охочие до знамений и чудес, сметали их оттуда в мгновение ока. Иные даже просили продавщиц церковных лавок припрятать для них очередной заветный номерок епархиальной периодики, подкрепляя свои просьбы мелкими подношениями в виде плитки шоколада или сторублевой купюры. Ну, а тем, кому не посчастливилось приобрести газету, выпрашивали ее у знакомых, чтобы сделать для себя ксерокопию очередного фрагмента воспоминаний о новом чудотворце, Святителе Леониде Михайловском и Наволоцком. Ибо народная молва уже причислила его к лику Святых
Разумеется, священники, узнав о том, что в Михайловске объявился собственный прозорливый старец и чудотворец, поспешили воздать ему должное почитание. Теперь во всех храмах епархии с амвонов прославляли Владыку Леонида, как пример великого стояния за веру, благочестия, смирения, терпения, любви… одним словом, всех христианских добродетелей, воплощенных в одном человеке. А к могиле Владыки, еще недавно заброшенной и поросшей сорняками, началось самое настоящее паломничество. Теперь вместо покосившегося Креста на ней, как во волшебству, появилось массивное беломраморное надгробие в виде аналоя, на котором лежало раскрытое Евангелие, а по бокам красовались архиерейские дикирий и трикирий. Надгробие было обнесено новенькой оградкой и пестрело цветами, свечками, а также свернутыми в трубочку записками с всевозможными прошениями: «святой Леонид, помоги найти богатого жениха», «святой Леонид, найди мне работу с хорошей зарплатой», «святой Леонид, пусть эта ведьма бабка Глафира сдохнет». Ибо уже пронеслась молва о том, что Владыка Леонид «помогает». И поток паломников к его чудотворной могилке, а также адресованных ему записок с просьбами, рос не по дням, а по часам.
Что поделать, любит наш народ чудеса…
После всего этого неудивительно, что епископ Михайловский и Наволоцкий Михаил распорядился, чтобы епархиальная комиссии по канонизации собрала все сведения, касающиеся жизни и деятельности епископа Леонида (Короткова) и представила их ему на рассмотрение.
А это значило, что в сонме святых Михайловской и Наволоцкой епархии вскоре могло появиться имя Священноисповедника Леонтия.
* * *
Тем временем господин Докукин, дополнив свою книгу о епископе Леониде достоверными и неоспоримыми свидетельствами о многочисленных знамениях, явлениях и исцелениях, которые после начала паломничества к его могилке не замедлили пролиться обильно, как капель под жаркими лучами весеннего солнца (отчего рукопись увеличилась в объеме почти вдвое), послал свой труд сразу в несколько крупных столичных православных издательств. И что же? Все они изъявили самое горячее желание издать его книгу, наперебой предлагая ему выгодные условия и щедрые гонорары. Выбрав наиболее выгодное предложение, господин Докукин подписал соответствующий договор. А заодно передал в издательство в качестве иллюстративного материала несколько фотографий Владыки Леонида и фрагменты пресловутых воспоминаний его келейницы, матушки Манефы. А кто на самом деле их писал — читатель уже знает. Зато издатели не знали... на что автор книги и рассчитывал.
Спустя несколько месяцев Харитон Докукин совершил триумфальную поездку в Москву за гонораром и пятью увесистыми пачками авторских экземпляров своей книги, пухленькой, как сдобная булочка, и так же сладко благоухающей типографской краской. В издательстве его ждала еще одна приятная новость — почти весь тираж его книги был раскуплен в мгновение ока. В связи с чем намечалось ее переиздание. От господина Докукина не стали скрывать, что за последние годы ни одна книга, выпущенная издательством, не имела столь оглушительного успеха. А потому издательство надеется на дальнейшее долгое и плодотворное сотрудничество с ним. Мало того, в следующем году они намерены выдвинуть его на соискание Большой литературной премии. Той самой премии, которой удостаиваются лишь маститые церковные писатели за великие труды на благодатной ниве православной литературы.
Что до благочестивых читателей, то они забрасывали Харитона Докукина восторженными письмами, где называли его лучшим православным писателем современности, призывали на него Божие благословение, желали ему здравия, долгоденствия, многая и благая лета, обещали всегда молиться за него, и так далее, и так далее. Поначалу Харитон Докукин читал эти письма с удовольствием, потом – с раздражением. А под конец попросту, набив непрочитанными и даже не разорванными письмами очередной мусорный мешок, относил его в мусорный контейнер.
Но выше всех оценили труды господина Докукина руководство местной националистической организации «Русский православный союз», созвавшее для его чествования торжественное заседание, на котором ему было присуждение почетное звание «черного орла» и вручена форма соответствующего цвета, а также почетный знак в виде орла с распростертыми крыльями, восседающего враскорячку на троне из крещенных мечей, в очертаниях которого угадывалась свастика.
В довершение приятных сюрпризов к господину Докукину обратился некий режиссер со звучной фамилией Бедокуровв, который просил разрешения написать по его книге о Владыке Леониде сценарий для фильма, который непременно станет лидером кинопроката, затмив нашумевший в свое время «Остров». И при этом предлагал столь выгодные условия сотрудничества, что господин Докукин, поторговавшись немного для приличия, согласился. Еще бы! Ведь какой писатель не мечтает о том, чтобы по его книге сняли фильм. Да еще такой3, который сторицей приумножит его славу.
Неудивительно, что после всех этих радостных событий Харитон Докукин чувствовал себя небожителем, стоящим на вершине литературного Олимпа. Увы, ему было невдомек, что иногда человек, покоривший горную вершину, бесславно гибнет в лавине, вызванной падением крохотного камешка, который он, упиваясь своим триумфом, ненароком сбросил ногой в бездонную пропасть…
Как невдомек ему было и то, что невольной причиной его падения станет дочка Машенька. Увы, купаясь в славе, как воробей – в дорожной пыли, он совсем забыл о ней. А зря.
(окончание следует)
_________________-
1. Отец Браун - герой детективных рассказов Г.К. Честертона. Афоризм взят из рассказа "Чудо "Полумесяца"".
2.Из ранних стихов знаменитого поэта-иеромонаха Романа (Матюшиа).
3.Афаоризм, приписываемый разным лицам (блаженной МАрии Дивеевской, Наталии Вырицкой, Владыке Иннокентию (пустынскому) в связи с прорывом канализацйионной трубы рядом с Мавзолеем.
