1.
Дружба – это лик Богородицы в Храме,
дружба – это солдат мраморный ребёнка спасает.
Дружба – это котёнок спасённый, тот самый,
запертый в грязном чужом сарае.
(Его спасаешь, а он кусает!
И ходишь после – рука распухла!)
Дружба – это не про медовуху,
не про похлёбку, не чай с конфетой,
словно сто грамм, стакан, сигарету.
Дружбу, мой встречный знакомый, отведать
просто не предлагают!
Дружба – это рубаху последнюю
снять и отдать. И остаться в бюстгальтере.
Это, как жилка под крестиком медная
тихо пульсирует. Дружбу с писателем –
только не с ним! Словно Гамлета с Йориком,
как Терпсихора дружит с Истоминой,
Я нынче еду – оконные дворники
лёд соскоблили вдовою соломенной.
Ну что за письма – дружим он-лайн мы.
Дружбу дари одиноким ты дамам.
Я не такая.
Я жду трамвая!
Где нет трамвая, ни рельсов, ни шпал нет.
Я не храню ничего на память!
Просто я знаю, друзей не теряют,
к ним по сугробам ползут, в кровь сдирая
руки! Случаен – ты. И я –случайна!
Всё остальное лишь тёмная тайна,
о, как я много теряла. Но дружбу,
эту вот кровную, братскую дружбу
смерть не возьмёт. Где, скажи, её жало?
…Друг мой, я руки его держала,
как же он мог? Он был другом мне вечным!
Он бы, конечно, мог бы поберечься.
Но не случилось.
Поэтому, нужно ль
мне говорить этой лживою речью,
коль ничего ты не знаешь про дружбу!
2.
…мужчина пишет: «Друзьями останемся!»,
то значит, он дружбы с тобою не хочет,
то значит, в его голове с тобой ночи
вместе с любовными жгучими танцами.
Этот мужчина – синдром кота брошенного,
кем-то оставленного,
кем-то обиженного.
Значит, с ним ничего не будет хорошего,
просто сплошное небесное крошево,
просто раны его незализанные.
И сколь не лижи эти раны ирисками,
они не станут из горького кислыми.
Такой мужчина похож на ёжика.
Ах, Саша, ах, Саша, ты хочешь лепёшечек?
Свежих, из мяса с тонкою кожицей?
Меня не бросали, но чувствую дождик я,
меня не любили, но словно разлюблена…
В тебе все обиды от женщин ожили
с твоими криками, книгами, шубами!
Ах, Саша, Саша, ты хочешь шанежек?
И пирогов со сгущёнкой, с вареньем.
Ну, что ты, Саша, как будто маленький,
когда скользил ты по мне коленями,
когда скользил ты по мне городами,
и площадями скользил, и аллеями,
и это всё называлось – мистерией.
Была три года глухой тетерей я,
такая маленькая и несуразная.
Ну, здравствуй, град мой имени Кинутый,
с домами, улицами, лабазами,
дорогой, базаром, сугробами, рынками.
Ты из девяностых, а я двадцать пятого.
Какая дружба бандита с ангелом?
Какая дружба волка с халатами?
Не обменяться, прощаясь, взглядами.
Люби Наташу – кусочек лакомый,
люби жену, как настойку с чагою.
Другого поля я, Саша, ягода!
…Зачем, не знаю, в подушку мятую
всю ночь проплакала!
3.
Ты вчера написал коротко в телеграм мне:
«Я люблю тебя. Но предлагаю я дружбу…»
Глупый, дружбу, не дружбу не предлагают,
ты, наверное, спутал всё.
Слушай!
Да, поправила прядь на челе твоём просто,
да, стихи написана про чайку с откоса.
Понимаешь, не ты и не он – тонны, тонны
этой гуманитарки – тяжёлой, бездонной.
Реки, реки её! И течёт она в море,
в то огромное красное, синее море.
А вы здесь окопались в тылу, где салоны
красоты, рестораны и фуникулёры,
и мужчины, желающие лишь издаться,
поэтессы мясные, как в глянце!
Мне терять уже нечего.
Я объясняю:
ни любви, дружбы, секса, ни денег, ни шубу,
ни трамвая, ни лая, ни каравая
не прошу я!
Всех чертей, что в душе жили, я отпустила,
всех Кремлей я зубцы криком поцеловала
и все чаши разбила, что высек Данила.
Неужели вам мало?
Из своих рукавов лебедей окрылила
и все камни из сердца повыдрала силой.
Просто мне нужен Киев!
Позарез нужен Кий мне,
Щек, Хорив и сестрица их матушка-Лыбедь.
Я сама эта Лыбедь.
Я – белая глыба.
До людей ли мне – грешных, мясных, рукодельных?
Не смеши ты меня!
Мы общались неделю.
Ресторан? Да, хорош.
Шуба? Тоже не плохо.
Если уж умирать, то не от любви мне
и ни этих касаний и тоненьких линий.
Если же воскресать, то за всю мне эпоху.
Я хочу дарить мёртвым свой крик. Выдох. Вдох ли!
Мне детей в этих бабах убитых родить бы.
И вот этих замученных в Судже – чтоб жили,
долго жили и счастливо.
Дай же мне силы
снова вырастить в ангеле белые крылья.
Лишь вот этим я счастлива, милый.
Всё равно издадут меня где-нибудь, как-нибудь,
но в другом переплёте, не в этом, мещанском,
всё равно на моей будет улице праздник.
…А вчера наши ехали, и так их жахнуло.
Так тряхнуло, что небо открылось в алмазах,
в этих самых алмазах, что ты обещал мне.
4.
Мне так не хотелось с тобой прощаться,
хотя мы сроду с тобой не встречались.
Точнее виделись так, но не часто,
как просто знакомые: ты, я и чайки!
Белые, белые, белые чайки,
они поднимались, как бури, над Волгой.
Как мог ты подумать, что мне нужен долгий
с тобою роман?
Одинокий, случайный?
Агапе и акме, экстаз прямо в душе?
Читай про шесть признаков ты равнодушья,
читай про семь признаков ты любопытства.
Зачем мне всё это? Где яблочно-кисло?
Где пресно? Где горько? Где попросту скучно?
Не слушай ты сплетен, к словам не цепляйся,
желайся кому-то!
Мне – белые чайки,
как ангелы чистые, чистые, чистые!
Как будто бы флаг наш российский на майке,
как будто бы ландыши, что серебристые!
Я запах люблю сигарет дымно-стойкий,
как запах воды, запах влаги и пота.
А всё остальное, поверь, просто враки,
я лучше гулять буду с глупой собакой,
я буду крошить хлеб тупым воробьишкам,
когда мы отгрузим груз с гуманитаркой:
носки да варенье,
печенье и книжки.
Встречаться, мой праздничный друг, это слишком!
Для этого надо бельё кружевное
и тонкие-тонкие нежные руки,
чтоб гладить по бёдрам сладчайшие муки,
стонать от экстаза! О, нет. Стороною
пусть минет сия чаша, чувство седьмое.
Хотела ли я, чтоб писатель-издатель?
Хотела ли я чтоб реактор-читатель?
На чаек хотела смотреть я, как Сатин,
выкрикивать, что «человек звучит гордо»
и, словно бы чайки, рвать Волжское горло!
