Отец Николай стоял перед большим зеркалом в прихожей, оценивающе вглядываясь в собственное отражение, словно величавый лебедь – в зеркальные воды пруда. Что ж, вид у него весьма респектабельный, какой и надлежит иметь священнику… да что там, протоиерею, настоятелю собора в честь Праздника Преображения Господня. И разве важно, что, кроме этого собора в городе Двинске, от которого до областного центра, Богоспасаемого града Михайловска, три с лишним часа езды на автомобиле, а на автобусе и того больше, нет других храмов? И в окрестностях Двинска их тоже нет. Не принимать же в расчет заброшенную церквушку в соседней деревеньке Курье, освященную в честь святых мучеников Адриана и Наталии.. Так что отец Николай – единственный священник в этих краях. Конечно, далеко Двинску до Михайловска… Но как сказано – лучше быть первым в деревне, чем в городе – одним из многих. А что? Разве не так?
Отец Николай вновь вгляделся в стоявшего перед ним человека в зеркале, горделиво выпятил живот… и недовольно поморщился. Да, располнел он с годами… Хотя протоиерейское брюшко — это все же не архиерейское «благоутробие» - в глаза не бросается. Опять же, смотрится солидно, вес придает (отец Николай улыбнулся – не обделил его Бог остроумием, и хорошо, что так). Зато одет он так, словно сошел с обложки заграничного глянцевого журнала — белоснежная шифоновая рубашка с вышитой на стоячем воротничке золотой короной, кожаная куртка, джинсы с биркой знаменитой фирмы. И все это не в магазине куплено за бешеные деньги, а даром досталось. В этом году в Михайловскую область впервые привезли гуманитарную помощь из самой Германии. Пожертвовали сердобольные немцы потомкам своих победителей поношенную одежонку. Мол, нате, носите, мы не злопамятные… Эх! Да что о том… Вот и к ним в собор неделю назад завезли целый грузовик этой «гуманитарки». Разумеется, первым делом ею поживились тамошние уборщицы, певчие, староста и бухгалтер… короче, все двуногие церковные мыши, во главе с самим отцом Николаем. Два дня они, как археологи на раскопках древнего кургана, рылись в вещевой куче… отец Николай аж три больших мешка набрал. Можно бы и больше… да не удалось. Ведь Двинск, хоть и город, а на самом деле – большая деревня, где все друг друга знают, и новости разносятся во мгновение ока. Тем более, что на новости в этих краях небогато… Быстро пронюхали местные о немецких дарах, и потянулись в собор, выспрашивать, когда их народу раздавать станут, да сколько в одни руки давать будут. А в одну из ночей кто-то в храм сквозь форточку пролезть пытался – хорошо, что сторожиха, Анна Мироновна, забралась через чердак на колокольню, да ударила в набат. Спугнула вора. Тогда отец Николай решил, что дальнейшее промедление смерти подобно, и велел объявить – завтра же все немецкое добро будет роздано народу. Что тут началось! Окружили горожане собор, как Батыево войско – злой город Козельск. Кричат, бранятся, грозят… Побоялся отец Николай их в храм пускать – чего доброго, разнесут там все в щепки. Поэтому велел церковные двери запереть накрепко, а заморское тряпье складывать в мешки, тащить наверх, на колокольню, и оттуда в толпу сбрасывать. Тем временем народ храм штурмовать стал – только двери затрещали да разбитые оконные стекла задребезжали жалобно... Но тут сверху, с колокольни, словно со стен осажденной крепости, полетели в толпу, да не камни, а пестрые заморские тряпки. И закипело внизу великое побоище. Вопли, брань, глухие удары… кого-то с ног сбили, с кого-то шапку сорвали, с кого-то пальто, кому-то нос расквасили. Как голодные волки, рвали озверевшие люди друг у друга из рук добычу, мужчины у женщин отнимали, а те – у стариков и старух. А отец Николай с ужасом глядел на них с колокольни, и думал… Впрочем, что тут думать? Бесчеловечен человек. Ему ли не знать?
Но, слава Богу, все обошлось… если не считать пары разбитых оконных стекол. Но что о том? Не лучше ли думать о хорошем? Например, о завтрашней встрече с Машенькой. То-то она удивится, увидев, как преобразился ее крестный! Невдомек Машеньке, что и в его «душе настало пробужденье». И произошло это благодаря ей…
Как же тоскливо и одиноко жилось отцу Николаю, пока, попав однажды в Михайловскую городскую больницу, не встретил он там Машеньку – молоденькую, пухленькую, улыбчивую медсестру в облегающем розовом халатике выше колена, с глазами, как звездочки, с губами, как спелые вишни. Не медсестра, а карамелька в розовом фантике! О таких говорят – пройдет – словно солнце осветит. Правда, поначалу Машенька не обращала внимания на бородатого мужчину, по возрасту годившегося ей в отцы. Пока однажды отец Николай не проговорился ей, что он – священник, мало того – настоятель собора. От изумления Машенька приоткрыла ротик, захлопала ресницами... Видимо, нечасто ей приходилось видеть священников. А потом с детским любопытством поинтересовалась у отца Николая, кто такой настоятель. Когда же он, отчего-то волнуясь и путая слова, объяснил Машеньке, что настоятель – это «тот, кто в церкви самый главный», ее глаза загорелись, и она принялась расспрашивать отца Николая о том, о сем… давно уже никто не проявлял к нему такого участия, как эта милая, добрая девушка. После того она частенько забегала в палату к отцу Николаю, чтобы поболтать с ним. А, когда ему пришла пора выписываться, пригласила к себе в гости. С тех пор отец Николай и зачастил к ней…
Разумеется, в других обстоятельствах отец Николай вряд ли поступил бы так. Все же он – священник, настоятель собора, да и уже не настолько молод, чтобы, как юнец, увлечься хорошенькой девчонкой. Но с тех пор, как от отца Николая ушла матушка, он так стосковался по женскому участию… Увы, Двинск его бывшая жена на дух не переносила – ведь это такое захолустье, от него так далеко от областного центра. А уж до Москвы, где жизнь кипит ключом – и подавно. Что ж, если ей в свое время так хотелось стать матушкой, она должна была усвоить, что священник – как военный, куда назначат – там и служит. А она бросила его, уехала с детьми в свой Александров, откуда до Москвы куда ближе, чем от Двинска до Михайловска. Ездит теперь, небось, в столицу, бегает по тамошним театрам и выставкам… может, и замуж выскочила за какого-нибудь торгаша-бизнесмена… она ведь всегда и во всем искала только выгоды… А ему каково? И как после этого было не привязаться к Машеньке? Плохо барашку без ярочки…
Да, теперь отец Николай ездил в Михайловск к Машеньке чуть не каждую неделю, выбирая для этого те дни, когда в соборе не было служб. Тем более, что вскоре после их знакомства Машенька прониклась интересом к вере и захотела креститься. Мог ли отец Николай не исполнить ее просьбу? Он не только крестил Машеньку, но еще и подарил ей золотую цепочку с крестиком. И теперь посещал девушку уже на правах крестного отца. В самом деле, разве он не в ответе за ее душу? Разумеется, к своей крестнице отец Николай являлся не с пустыми руками, а с полными сумками подарков – конфет, фруктов, пирожных, бутылок с лучшими винами. Впрочем, о цветах он тоже не забывал… ведь девушки так любят цветы! Пусть Машенька порадуется… а ему так хочется видеть ее счастливой. Она и радовалась, улыбалась, беззаботно щебетала, награждала милого крестного жаркими поцелуями… Милая Мишенька!
Не раз отец Николай подумывал — не предложить ли ему Машеньке, как говорили в старину, руку и сердце? Впрочем, нет, только руку. Ведь его сердце давно принадлежит этой милой, доброй девушке. Но ведь отец Николай - ее крестный. Крестный отец не может взять в жены крестную дочь – это знала еще мудрейшая из женщин на Руси, Святая Равноапостольная Ольга, избежавшая таким образом нежеланного ей брака с императором Византии. Не думал он, соглашаясь на просьбу киевской княгини крестить ее, что после этого уже не сможет на ней жениться. Впрочем, что отцу Николаю до этого! Как говорится, «по нужде и акону применение бывает» (Евр. 7, 12). Однако есть и другое, куда более существенное, препятствие – священник не может жениться вторично. Ради женитьбы на Машеньке ему придется снять сан. Кем же он будет тогда? Уже не священником, не протоиереем, не настоятелем собора, а всего лишь зуботехником. Тем, кем он был когда-то давно, до того, как пришел в Церковь. Что ж, пожалуй, он пойдет на эту жертву. Ведь он так любит Машеньку…
Размышления отца Николая прервал телефонный звонок. Взглянув на экран смартфона, священник встревожился. Звонил сам епископ Михайловский и Наволоцкий Иринарх. Но что ему могло понадобиться?
-Благословите, Преосвященнейший Владыко! - почтительно приветствовал архиерея отец Николай. Хотя при этом ему думалось – с чего бы это архиерею вздумалось звонить ему? Ведь явно неспроста…
-Бог благословит! – деловито ответствовал епископ. – Я к вам вот по какому делу, отче. Завтра к вам в Двинск приедет гостья из Германии. Вам нужно будете ее принять, показать ей все, что она пожелает, ответить на все ее вопросы. Одним словом, сделать так, чтобы она осталась довольна Вашим приемом. Вы поняли?
-Да, Владыко. – с готовностью отрапортовал отец Николай. Хотя в душе его закипало раздражение на эту неведомую гостью… даже на самого Владыку. Ведь из-за них ему завтра не встретиться с Машенькой.
Экран телефона погас. И тогда отец Николай, дав волю чувствам, отшвырнул телефон в сторону. Вот тебе и протоиерей! Вот тебе и настоятель собора! А по сути — безропотный раб, вынужденный выполнять волю начальства. На что ему сдалась ему эта немка? Так нет же – возись тут с ней, как с писаной торбой!
Надо сказать, что отец Николай, прожив на свете уже почти пятьдесят лет, никогда не видел живых немцев. Разве что в кино. Особенно в детстве, когда смотрел по телевизору старые фильмы про войну, где глупый, толстый фриц упивался шнапсом, заедая его хлебом с маслом, на котором лежал толстый шмат жирной колбасы (это монументальное сооружение именовалось «бутерброд»), и во все горло орал «хайль Гитлер», «цурюк» или «руссиш швайн». Впрочем, при виде советского солдата с фрица сразу слетал весь его апломб, и он удирал во все лопатки, на ходу придерживая замаранные штаны и вереща «Гитлер капут». Разумеется, потом отец Николай смотрел другие фильмы про войну, и читал книги, где фашисты были уже отнюдь не трусливыми и глупыми, а проницательными, бесстрашными и жестокими… сущими волками в человечьем обличье. И все-таки познания отца Николая в немецком языке были крайне небольшими и весьма специфическими, годившимися разве что для ребячьей игры «в войнушку». А слово «немец» для него с детских лет ассоциировалось со словом «фашист».
Неудивительно, что он загодя уже ненавидел эту немку.
* * *
Впрочем, долгий опыт служения в Церкви научил отца Николая не давать волю чувствам. И «за послушание» вести себя учтиво и приветливо даже с теми, с кем, будь на то его воля, он бы знаться не хотел. Если уж завтра ему придется принимать эту заезжую немку, то к ее встрече нужно надлежащим образом подготовиться.
Придя к такому решению, отец Николай снова взял в руки смартфон, набрал знакомый номер и нажал кнопку. Ждать ответа ему пришлось недолго.
-Привет, батек! – донесся до него знакомый хрипловатый басок. - Что звонишь? Надо, что ль, чего?
Отец Николай поморщился, словно во рту у него вдруг очутился кислый ломтик лимона. Вот наглец! Как он смеет так разговаривать с ним, с протоиереем, с настоятелем собора! Впрочем, человеку, которого в Михайловской епархии за глаза величали «Белугой», по названию марки его любимой водки, а в лицо почтительно величали Сергеем Петровичем, прощались и не такие выходки. Ведь он был не кем-нибудь, а личным водителем самого Владыки Иринарха. Со стороны Белуга казался словоохотливым мужичком-простачком, любившим поболтать о том, о сем. На самом же деле он умел ловко поддерживать и направлять с нужную ему сторону завязанный им задушевный разговор. Поэтому все церковные новости он узнавал первым и, так сказать, из первых уст. А затем охотно делился им с теми, кто надлежащим образом благодарил его за это. Отец Николай уже не раз пользовался услугами Белуги. Вот и опять приходилось идти к нему на поклон…
-Я к вам по делу, уважаемый Сергей Петрович. - самым почтительным образом ответствовал отец Николай. - Тут ко мне завтра какая-то гостья из Германии приехать должна. Вы, часом, не знаете, что это за птица?
- Птица! – заливисто расхохотался Белуга. - Хо-хо-хо! Ну ты и скажешь, батек! Если хочешь знать, это никакая не птица, а рыба. Вобла вяленая, вот она кто. А из себя такая важная… фу-ты, ну-ты. И зовут ее фрау Штолле. Она у них там какую-то крупную благотворительную организацию возглавляет. К тебе ведь тоже немецкие шмотки привозили? Ну так вот, это ее рук дело…
-Молодая? – поинтересовался отец Николай, на ходу вспомнив, что немецкое слово «фрау» означает «госпожа». Ишь ты…
-А зачем тебе это знать, батек? – фыркнул Белуга. - Посвататься к ней хочешь, что ли? Ха-ха-ха! Извини, это я пошутил…
-Шутник нашелся! – подумал отец Николай. – Чтоб тебе…
Впрочем, по давней привычке думать одно, а говорить другое, он деловито спросил:
. -А во сколько она приедет, Сергей Петрович?
-Утром, до полудня. Я тебе позвоню перед тем, как выезжать станем.
-Так это вы ее в Двинск повезете? - ахнул отец Николай. Выходит, эта фрау Штолле – очень важная гостья. Иначе бы епископ не предоставил ей свой автомобиль и собственного водителя.
-А ты как думал, батек? – хохотнул Белуга.
-Так вы уж, пожалуйста, не забудьте меня предупредить, как выедете… - попросил отец Николай, едва удерживаясь от желания окоротить этого нахала.
-Ты, батек, об этом не беспокойся. Предупредю… то есть, предупрежу. Но и ты не забудь — долг платежом красен.
-Не сомневайтесь, Сергей Петрович – уж я в долгу не останусь… Сами знаете.
-То-то же. А то, как говорится, не плюй в колодец...
-Чтоб тебе туда провалиться! – мысленно пожелал отец Николай. Однако вслух он произнес совсем другое:
-Спаси вас Господь, Сергей Петрович!
Экран смартфона погас. Что ж, теперь нужно предупредить Машеньку, чтобы не ждала его завтра. А то, не дай Бог, будет беспокоиться, почему это дорогой крестный не приехал к ней.
А вот потому! Потому что придется ему отрабатывать за тряпье с чужого плеча, в которое он сейчас одет!
Отец Николай снова взглянул на себя в зеркало… и отвернулся. После чего поспешно, с отвращением, сорвал с себя немецкие обновы, и, скомкав их, сунул в дальний угол гардероба – с глаз долой!
Пора звонить Машеньке…
* * *
К изумлению отца Николая, его милая крестница отнеслась к неприятной новости отнюдь не так, как он. А с полнейшим равнодушием.
- Да что вы, отец Николай, так распереживались из-за пустяка? – беззаботно защебетала она. – Что случилось-то? Не получится, и не надо. Пока займусь своими делами. Кстати, я тут туфельки себе приглядела. Красивые, итальянские, прямо как в кино. Только цена у них не по моей зарплате. Может, вы мне их купите, а? У меня ведь день рождения скоро. А я вас за это уж так любить буду! А еще в том же магазине я платье видела. Красное, коротенькое, с блестками… Вот бы мне его тоже! Да все наши от зависти умрут, когда меня в нем увидят. А Костик мой… ой…
-Это еще что за Костик? – рявкнул отец Николай. И, услышав в ответ невнятное, сбивчивое лепетание Машеньки, раздраженно бросил трубку. Ибо услышанное потрясло его до глубины души.
Господи, какой же он дурак, старый дурак! Это же надо было ему по уши влюбиться в такую пройдоху! И ради нее он собирался пожертвовать своим саном, своим высоким положением в церковном мире Михайловской епархии! Вот уж и впрямь – бес попутал! Ловко же она водила его за нос! Да еще и притворилась, будто в Бога уверовала… чтобы покрепче привязать его к себе. А сама втихомолку крутила шуры-муры с каким-то Костиком. Вот пусть этот Костик ей итальянские туфли и покупает! Эх, правду сказал Святитель Игнатий (Брянчанинов), что в женщинах с особой силой действуют три страсти – тщеславие, сладострастие и лукавство. Причем последней прикрываются две первые. А он-то считал этого Святого женоненавистником! И вот теперь убедился – тот был прав. Вовремя отвел его Господь от пути погибельного…
Остаток дня отец Николай занимался подготовкой к встрече важной гостьи. Позвонил старосте и велел сделать в соборе генеральную уборку (да так, чтоб все блестело), поставить возле икон вазы с цветами. А сам отправился заказывать праздничную трапезу в единственном городском ресторане «Беломорские зори». Правда, в Двинске этот ресторан называли иначе - «живые и мертвые». Ибо в былые, но еще памятные времена СССР, когда Двинский целлюлозно-бумажный комбинат снабжал своей продукцией треть страны, тамошние работники частенько отмечали получение очередной премии обильным возлиянием. После чего, едва держась на непослушных ногах, отправлялись на соседствующее с рестораном кладбище, чтобы опочить там сладким сном в тенечке среди поросших травой могилок. Впрочем, немногочисленные местные старожилы утверждали, что на могилах весь город Двинск построен. Ибо во время оно в этих местах были лагеря. Впрочем, мало ли на бескрайних просторах России-матушки городов, построенных на людских костях?
* * *
После всех дневных хлопот и треволнений отец Николай спал неспокойно. И приснился ему странный сон. Будто ведет его куда-то по бескрайней голой равнине высокий безмолвный незнакомец в балахоне с низко надвинутым на лицо капюшоном. И, чем дольше они идут, тем тревожнее становится отцу Николаю. Потому что незнакомец выглядит точь-в-толь так, как на старых картинах изображают Время или Смерть, властно вторгающихся в жизнь человека. Кто же он? И куда его ведет? Господи, если б знать?!
Но тут они приходят в какое-то село. Никто не встречает их. И вокруг - ни души. Село словно вымерло. Однако незнакомец в черном балахоне уверенно, словно заранее зная, куда он идет, направляется к дому, возле крыльца которого лежит огромный серый булыжник. К изумлению отца Николая, из дома выходят люди с хлебом-солью на большом блюде голубого фарфора, обильно украшенном позолотой. Они кланяются гостям, просят отведать хлеба-соли. Но незнакомец, ни говоря ни слова, выхватывает блюдо у них их рук… и в следующий миг земля вокруг камня покрывается россыпью осколков, так похожих на незабудки… Хозяева смиренно склоняют головы… но незнакомец, не замечая этого, стремительно идет прочь, увлекая за собой потрясенного увиденным отца Николая.
Впрочем, отец Николай быстро приходит в себя. Потому что ему вспоминается одна история, читанная на заре церковной юности в рукописной тетрадочке, которую давала ему почитать одна старушка, монахиня в миру. Теперь ему уже не страшно. Ведь он знает, почему незнакомец разбил блюдо. И что случится потом, он тоже знает. А этот, в балахоне, поди, думает, что отец Николай его боится. Не на такого напал! Пусть идет своей дорогой. Но уже без него.
Отец Николай останавливается. Незнакомец тоже останавливается. Отец Николай чувствует на себе его пристальный взгляд и предательский холодок страха вновь пронизывает его. И, чтобы не поддаться страху, он кричит:
-Что ты на меня уставился? Думаешь, я не знаю, почему ты разбил блюдо? Знаю! Этим людям оно досталось нечестным путем. А теперь они лишились неправедно нажитого. А хочешь, я скажу тебе, что будет дальше? Мы придем в другое село и там тебя попросят благословить ребенка. Ты это сделаешь – и он тут же упадет замертво. Потому что иначе он стал бы разбойником. Видишь, не один ты знаешь прошлое, настоящее и будущее! Я тоже их знаю!
-Ишь, как расхрабрился! – насмешливо произносит незнакомец голосом Белуги и отец Николай содрогается от страха, нахлынувшего на него, как волна на пологий берег. - Все-то он знает… Эх, батек-батек, твой коротенький умок! Ничего-то ты не знаешь, хорохоришься только. Вот скажи-ка лучше – зачем вобла в Двинск едет? Что молчишь? То-то же…
Он победно вскидывает голову и из-под капюшона появляется вяленая рыбья голова – пустые мертвые глазницы, разинутый хохочущий рот. Отец Николай в ужасе кричит… и просыпается. И потом долго сидит в темноте, раздумывая над своим сном. Точнее, над вопросом, который раньше отчего-то не приходил ему в голову:
Зачем этой вобле… то есть, немке, вздумалось посетить Двинск?
Ведь в этом городе нет ни музеев, ни театров… одним словом, никакой экзотики, на которую так падки иностранные туристы. Все это есть в Михайловске. Но не здесь.
Тогда зачем ей захотелось посетить Двинск?
* * *
Впрочем, услужливая память тут же подсказала отцу Николаю ответ на этот вопрос. В самом деле, причина приезда этой фрау Штолле в Двинск ясна, как день! Ей хочется побывать на Белом море. Ведь кто не знает, что Двинск на Белом море стоит. Вот и она откуда-то узнала об этом, и захотелось ей увидеть это море, чтобы потом хвастаться в своей Германии – «а вот я была на самом Белом море, где зимой и летом лежат льды, а по ним белые медведи разгуливают и мороженое едят». И невдомек будет глупой фрау, что на самом деле она увидит не само море, а всего лишь залив – мелководный и довольно грязный… Да для нее и это сойдет!
Однако, припомнив свой разговор с архиереем, отец Николай усомнился в том, что фрау Штолле едет в Двинск лишь для того, чтобы увидеть Белое море. В самом деле, будь это так, его не обязали бы встречать ее, отвечать не ее вопросы, показывать ей все, что на захочет… А вот что он должен ей показать и о чем рассказать? Поди догадайся. Вот уж впрямь «ступай туда-незнамо куда, добудь то, незнамо-что»!
Ясно лишь одно – эта фрау Штолле едет в Двинск явно неспроста.
* * *
Белуга сдержал слово. Перед выездом в Двинск он позвонил отцу Николаю и вполголоса фальшиво спел ему «мы едем, едем-едем». Поэтому, когда архиерейский черный «Мерседес» лихо затормозил у Преображенского собора, отец Николай уже стоял на церковном крыльце, застеленном красной ковровой дорожкой. Правда, он был не в полном облачении, как при встрече епископа, а в праздничной рясе греческого покроя, на которой поблескивал цветными камешками серебряный протоиерейский Крест. Одним словом, выглядел, как подобает настоятелю собора.
Белуга выскочил из автомобиля и ловко распахнул дверцу. Первой из машины неуклюже выбралась низкорослая старушка с седыми, гладко зачесанными волосами, собранными на затылке в крохотный пучок. Она была одета в платье старомодного покроя, которое когда-то, вероятно, имело темно-синий цвет, но от времени и частых стирок вылиняло до того серо-голубого колера, какой имеет сумеречное небо. На вороте платья топорщился пожелтевший от времени воротничок из вологодского кружева. Разумеется, то была не важная гостья из Германии, а всего лишь переводчица.
При виде ее отцу Николаю сразу вспомнилось детство. И точно такая же старушка в синем платье, с кружевным воротничком, которая преподавала у них в классе английский язык. Впрочем, то ли ей было неохота заставлять своих учеников зубрить мудреные иностранные слова и правила грамматики, то ли она считала, что проказливым и ленивым советским мышатам, которым прямая дорога не в ВУЗы – в рабочий класс, английский язык ни к чему… как бы то ни было, приходя на урок, эта старушка открывали принесенную с собой потрепанную толстую книгу и читала классу вслух о приключениях лисы-плутовки, которая ловко воровала у деревенского лавочника колбасу, водила за нос охотников, а однажды даже переоделась лесничим, да так похоже, что никто не заметил обмана. Неудивительно, что отец Николай (впрочем, тогда он еще звался просто Колей), как и его одноклассники, с нетерпением ждали очередного урока английского языка, чтобы услышать продолжение интересной сказки. Но однажды вместо старушки в синем платье, в класс на урок английского пришла другая учительница. И время сказок кончилось, сменившись постылой зубрежкой и целыми выводками «двоек» по английскому языку в их потрепанных и заляпанных чернилами дневниках…
Но отцу Николаю не пришлось долго предаваться воспоминаниям. Ибо в этот миг из автомобиля вышла еще одна женщина – высокая, худощавая, в брючном костюме серо-стального цвета, из-под которого виднелся белоснежный кашемировый свитер. Коротко подстриженные густые, пепельно-серые волосы, аккуратно зачесанные на высокий лоб, большие очки в стальной оправе на тонком, породистом носу, неброский макияж, непроницаемое, надменное выражение лица. И в самом деле, не женщина, а вяленая вобла. Вобла фашистская! Небось, мнит себя сверхчеловеком… и перед такой высокомерной тварью он обязан выслуживаться! Вот наказание!
Словно не замечая отца Николая, немка обратилась к переводчице. Голос у нее был резкий, как скрежет железа по стеклу. И властный, как у человека, привыкшего повелевать. Одним словом, такой же неприятный, как она сама.
-О чем она спрашивает? – пронеслось в голове отца Николая. Впрочем, обладая весьма небольшими и крайне специфическими познаниями в немецком языке, он расслышал лишь одно слово, явно русское, но совершенно незнакомое ему: «Молотоффск».
-Я-я. – бодро откликнулась переводчица.
Отец Николай вспомнил, что слышал это слово в старых фильмах про войну и фашистов. Оно означало «да». Но название «Молотовск» не говорило ему ровным счетом ничего.
-Что эта вобла про какой-то там Молотовск городит? – вполголоса обратился отец Николай к Белуге. – Она что, с луны свалилась? Какой ей тут Молотовск?
-Тише, батек. – ответствовал ему Белуга. – Держи язык за зубами. Сам знаешь – молчание – золото.
-А чего держать-то? Все равно она по-нашему не понимает…
-Понимает или нет, ее дело. А вот ты уж точно не понимаешь, что Двинск и Молотовск –это одно и то же.
-Как так?
-А так, что раньше на этом самом месте был поселок Молотовск. А в шестидесятые годы его сделали городом и переименовали. Да где тебе это знать, ты же у нас приезжий… А знаешь, что за народ в том поселке жил? Они-то здешний целлюлозно-бумажный комбинат и строили… Так вот…
Однако Белуга не успел рассказать отцу Николаю о том, кто строил Двинский целлюлозный комбинат. Ибо в этот миг фрау Штолле вновь заговорила. А переводчица затараторила, обращаясь к отцу Николаю:
-Госпожа Штолле приветствует вас, святой отец. Она говорит, что Моло… Двинск очень изменился…
Отец Николай оторопел настолько, что даже не возмутился полнейшим незнанием этой немкой того, как надлежит обращаться к православному священнику, да еще и протоиерею, соборному настоятелю. Получается, что фрау Штолле уже бывала в Двинске? И когда же? В ту пору, когда этот город еще звался Молотовском. Потому-то они и она называет его по-старинке. Но каким ветром эту высокомерную, властную особу могло тогда занести на Север? Да еще в ту пору, когда в памяти народной слишком свежи были воспоминания о недавней войне с фашистской Германией… Нет! Этого не может быть! Но выходит, что было…
Впрочем, у отца Николая не было времени для раздумий и догадок на сей счет. Ибо он должен был играть роль радушного хозяина, цель которого – любой ценой угодить важной гостье.
-Я очень рад, что вам нравится у нас на Севере. – с любезной улыбкой произнес он, обращаясь к фрау Штолле. Позвольте представиться – протоиерей Николай, настоятель здешнего Спасо-Преображенского собора. Между прочим, наш собор построен недалеко от Белого мора. А в стародавние времена там был монастырь в честь Святителя Николая, покровителя мореходов…
Отец Николай заливался соловьем, повествуя о Святителе Николае, о его почитании у поморов, свидетельством которого служила старинная поговорка «от Новгорода до Колы – тридцать три Николы», о знаменитой Марфе, новгородской посаднице, основавшей Никольскую обитель на месте погребения двух своих сыновей, утонувших в Белом море, о первом тамошнем игумене, старце Евфимии, о том, как в тридцатые годы полуразрушенный монастырь был закрыт и уничтожен неистовыми богоборцами… Переводчица стрекотала по-немецки, как швейная машинка «Зингер», едва успевая за ним. А отец Николай втихомолку поглядывал на лицо фрау Штолле, пытаясь уловить в нем хоть малейшую перемену. Но оно оставалось бесстрастным, словно каменным. Поди догадайся, о чем думает эта немецкая вобла! Нет, таких, как она, и людьми-то грешно назвать…
-Может быть, вы хотите увидеть Белое море? – обратился отец Николай к фрау Штолле, когда поток его красноречия наконец-то иссяк. И добавил, в тайной надежде, что немецкая вобла клюнет на эту ложь:
-Все гости нашего города стремятся там побывать…
Переводчица вновь залопотала по-немецки. Но неожиданно фрау Штолле резко оборвала ее и что-то произнесла. Из ее речи отец Николай вновь понял лишь одно слово – «Курья». И ему стало не по себе. Нет, фрау Штолле приехала в их края явно неспроста… Господи, только бы поскорее спровадить ее назад, в Михайловск и чем-нибудь ненароком не прогневить ее!
Но тут до него донесся голос переводчицы:
-Госпожа Штолле желает видеть здешний завод. И церковь в Курье. Ведь там есть церковь, не так ли?
От изумления отец Николай не мог произнести ни слова. Лишь кивнул головой.
Откуда она про все это знает? Одно несомненно – она приехала не просто так. А с целью отыскать в здешних краях что-то, известное лишь ей одной.
* * *
Архиерейский черный «Мердседес», подобно быстроногому арабскому скакуну, вихрем пронесся мимо центральной площади Двинска, где перед зданием мэрии на обшарпанном постаменте одиноко торчал памятник Ленину с простертой десницей, указывающей в сторону городского кладбища. Затем он миновал череду пятиэтажных панельных домов, похожих друг на друга как близнецы-братья, магазины, поликлинику, школу, ресторан, прозванный местными острословами «Живые и мертвые»… И вот уже показались приземистые корпуса целлюлозно-бумажного завода, серые, с облупившейся штукатуркой и подслеповатыми окнами, в которых вместо стекол были вставлены куски фанеры. Ворота проходной были распахнуты настежь, заводской двор порос травой. Что поделать, если Двинский целлюлохно-бумажный комбинат, некогда известный на всю страну, был на грани закрытия, а половина его рабочих уже пятый месяц находилась в отпуске без сохранения содержания. Проще говоря, на голодном пайке. Потому что слово «зарплата» здесь уже давно позабыли…
Пока фрау Штолле, выйдя из машины, стояла, пристально глядя на обветшавшие, полуразрушенные здания, отец Николай снова вполголоса обратился к Белуге:
-Как вы думаете, Сергей Петрович, с какой стати эту немецкую воблу здешний завод заинтересовал?
-А почем я знаю! – отмахнулся Белуга. – Чужая душа – потемки.
-Может, немцы его купить хотят? – предположил отец Николай. – Вот и послали ее на разведку.
-Ну-ну… - недоверчиво хмыкнул Белуга. – Видать ты, батек, фильмы про шпионов в детстве любил смотреть. Вот и насмотрелся…
-А почему бы и нет? – не унимался отец Николай. - Вон эти иностранцы у нас за бесценок лес скупают и к себе за границу везут – на бумагу. А тут целый бумажный завод, да почти задарма! Как говорится, все под боком!
-Да уж, они спят и видят, чтобы его себе заграбастать! Им же его заново строить придется. Оборудование новое ставить вместо здешнего допотопного старья… Буржуи не дураки. Зачем им вся эта морока? У них там, за границей, свои заводы есть. И из нашего леса на них такую бумагу делают, что с нашей не сравнить. Вон, мне недавно Владыка Библию с картинками подарил. В Финляндии напечатана. Не книжка, а загляденье. Бумага тонкая, глянцевая, гладкая, как шелк! Ну, и на что после этого заморским буржуям здешние заводы? Им выгоднее лес у нас покупать. Так-то батек.
Тем временем госпожа Штолле молча направилась к машине. Лицо ее по-прежнему было непроницаемым. Хотя отец Николай заметил, что она вытирает глаза вынутым из кармана пиджака батистовым платочком. Видимо, ей в глаз попала пылинка. Не плачет же она… Ибо такие, как она, неспособны плакать.
* * *
Миновав Двинское кладбище, которое росло и ширилось не по дням, а по часам, по мере того, как хирел город, давший ему название, черный архиерейский «Мердеседес» свернул на узкую дорогу, ведущую к деревне Курье, и, как скакун, берущий барьер за барьером, запрыгал на ухабах. Вот уже показались ряды покосившихся деревянных домов с провалившимися крышами и пустыми оконными проемами.
-Мерзость запустения. - подумал отец Николай, глядя на это кладбище полуразрушенных домов. – А ведь когда-то здесь жили люди… где-то они теперь?
Да, когда-то в Курье и впрямь кипела жизнь. Однако в годы недоброй памяти перестройки, когда пришел в упадок, а потом и вовсе перестал существовать знаменитый на всю Михайловскую область Курьинский зверосовхоз, местные жители, оставшись без заработка, начали один за другим подаваться кто куда, подобно птицам, гонимым с насиженных мест приближающейся зимой. Первой уехала молодежь, за ней потянулись люди постарше… а куда им было деться? И в опустевшей Курье остались лишь одни немногочисленные старики, которым хотелось дожить свой век на родной земле, да в ней и упокоиться вечным сном. Впрочем, сейчас, на исходе лета, Курья не производила впечатление вымершей деревни - здесь жили дачники, а также бывшие местные жители, проводившие свои отпуска в обветшавших отцовских и дедовских домах.
Но вот в конце немощеной, пыльной деревенской улицы показался поросший густой травой пустырь, посреди которого, как последний зуб во рту дряхлой старухи, сиротливо торчала деревянная церквушка с маленьким куполом, увенчанным покосившимся Крестом. На двери храма, крест-накрест закрытой железной перекладиной, красовался ржавый амбарный замок. Последний раз эта дверь открывалась в прошлом году, когда на престольный праздник отец Николай, следуя присловью «сам читаю, сам пою, сам кадило подаю» служил в этом храме Литургию. И народу там в тот день было – шаром покати… Разве что Ангелы, которые, как говорят, незримо присутствуют на церковных службах, совершаемых людьми… Особенно, когда, кроме них, там больше нет никого.
Вчетвером они вышли из машины и по густой нескошенной траве направились к храму. И, чем дольше они шли, тем неспокойнее становилось отцу Николаю. А вдруг эта немка потребует, чтобы он открыл храм? И что она там увидит? Стены, покрытые черным кружевом плесени, покоробившиеся от влаги бумажные иконы на стенах, осколки стеклянных лампад на полу… Ведь в этом храме уже который год протекает крыша. Вдобавок, каждый год в него в поисках старинных икон забираются воры. И, не найдя там ничего ценного, ломают все, что только попадется им под руку. Конечно, можно сделать ремонт, нанять сторожа. Ведь этот храм приписан к Двинскому собору. Но стоит ли напрасно тратить деньги на восстановление никому не нужной церкви? Ведь службы в ней совершаются только раз в год. А прихожан в Курье – кот наплакал. Кому надо – те съездят в Двинск.
. Подойдя к храму, фрау Штолле нахмурилась. После чего заговорила, гневно, раздраженно. И, хотя отец Николай не понимал, что она говорит, ему стало не по себе. Эта вобла явно чем-то недовольна. Вот только чем именно? Ведь он выполняет все ее капризы. Захотела видеть завод – пожалуйста! Захотела видеть церковь в Курье – вот эта церковь перед ней. Какого же еще рожна нужно этой вобле?
-Госпожа Штолле говорит, что это не тот храм, который ей нужен. – затараторила переводчица, когда немка закончила свою гневную тираду. – Она хочет видеть другую церковь. Пятиглавую, с пристройкой. Она спрашивает, где та церковь?
-Переведите ей – другого храма здесь нет. – раздраженно буркнул отец Николай.
Старуха в синем платье послушно забормотала по-немецки. Но фрау Штолле резко оборвала ее.
-Она говорит, что в таком случае вы привезли ее не в Курью, а в какое-то другое место. – дрожащим голосом проблеяла переводчица. – Тамошний храм выглядит совсем не так, как этот. Она хочет видеть именно тот храм.
И тут отец Николай почувствовал, что самообладание покидает его. Похоже, эта фашистская вобла просто издевается над ним, русским человеком, вдобавок, православным священником. А потом еще Владыке на него нажалуется. Тогда прощай, настоятельство! Переведут его из Двинска на какой-нибудь захудалый приход и будет он торчать там до старости… хорошо еще, если не вторым священником. Что ж, была не была! Он больше не будет пресмыкаться перед этой надменной фашисткой и, подобно покорному рабу, выполнять ее хотелки! Сейчас он скажет ей в лицо все, что думает о немцах вообще и о ней в частности!
Он уже открыл рот, чтобы безжалостно обличить спесивую немку. Но тут фрау Штолле стремительно, как пуля, вылетевшая из ружейного ствола, направилась в сторону домов, стоявших рядом с пустырем. Она шла, пристально вглядываясь в них, словно пытаясь что-то отыскать. Переводчица мелкой рысцой потрусила за ней.
-Куда это ее понесло? – пробормотал изумленный отец Николай, обращаясь к Белуге.
Вместо ответа архиерейский водитель схватил его за руку и потащил за собой. И отец Николай последовал за ним точно так же, как в своем недавнем сне шел за загадочным незнакомцем в черном балахоне. Впрочем, что еще ему оставалось делать?
Тем временем фрау Штолле миновала один дом, другой…и вдруг остановилась перед невысоким забором, за которым виднелся бревенчатый дом с пятью окнами на фасаде, и резными перильцами под чердачным окном. А у крыльца его лежал большой серый камень, окруженный россыпью голубых незабудок. Отец Николай сразу узнал в нем камень из своего сна. Если бы еще узнать ответ на вопрос, который в этом сне задал ему незнакомец в черном балахоне – зачем этой немке вздумалось посетить Двинск, а потом еще и Курью. Увы, его собственные ум и проницательность здесь оказались бессильны…
Неожиданно из дома вышла пожилая, но по-девичьи стройная женщина с ведрами в руках. Заметив незнакомых людей, столпившихся у забора, она поставила свою ношу на землю и направилась к ним.
-Простите, вы кого-то ищете? – обратилась она к фрау Штолле. – Может быть, я смогу вам помочь? Да что это вы стоите? - И она широко распахнула скрипучую калитку. – Заходите в дом, будьте гостями. Давненько у меня гостей-то не было…
Вскоре все они – фрау Штолле, переводчица, Белуга и отец Николай, уже сидели за массивным круглым столом в большой, прохладной комнате, которую на Севере называют «зальцем». В ее оконных простенках красовались потускневшие от времени зеркала в резных деревянных рамах, а в углу, справа от входа, на самодельной дощатой полочке, стояла икона Казанской Божией Матери с заткнутой за нее сухой веточкой вербы и маленький греческий образок Рождества Христова. На комоде, покрытом кружевной салфеткой, красовался вздыбленный фарфоровый конь с позолоченной гривой. А над комодом в деревянной рамке висел большой яркий плакат с изображением улыбающихся женщин в старинных северных нарядах – жемчужных головных уборах, ярких сарафанах и парчовых душегрейках. В одной из этих нарядных красавиц без труда можно было узнать хозяйку дома. Сверху на плакате красовалась надпись «Северному народному хору 50 лет».
А тем временем гостеприимная хозяйка, следуя поговорке «все, что есть в печи – на стол мечи», расставляла перед ними фарфоровые чашки, расписанные пышными розами, блюдца с вареньем и большое блюдо с горкой румяных, ароматных пирожков.
-Вы кушайте, кушайте на здоровье. - уговаривала она гостей так, словно те были ее давними знакомыми. Мамушка всегда говорила — гостя в дом Сам Господь посылает. Добрая она была, всех жалела… кроме себя. А вы, я вижу, нездешняя. На немку похожи... - обратилась она к фрау Штолле, не заботясь о том, понимает та ее или нет. - Я знала одну немку… Давно это было, вскоре после войны. Я тогда еще совсем девчонкой была, а уже пела на клиросе, мамушке помогала. Церковь тогда у нас была другая, большая, пятиглавая, не церковь, а прямо-таки собор! И икон в ей было много, все старинные, большие. И батюшка был, отец Иоанн. Такой добрый, такой жалостливый… вечная ему память! Потом, как он умер, сгорела та церковь, и вместо нее новую построили. Да и она уже обветшала… едва стоит.
Помолчав немного, женщина продолжала свой рассказ:
-Так вот, как-то в конце декабря, в самые морозы, послала меня мамушка печку в церкви истопить перед завтрашней службой. Она же там и за уборщицу была, и за просфорню… Ведь тут как раз Рождество приближалось, и отец Иоанн, хоть и стар был, а чуть ни каждый день в нашем храме службу правил. Очень он любил этот Праздник, да кто его не любит! Ведь Сам Христос в этот день в мир пришел, чтобы за нас смерть принять… Так вот, подбегаю я к церкви и вижу - стоит она, по колено в снегу, ладони сложила и поет что-то, тихо так, жалобно, словно плачет. А по лицу слезы катятся и стынут на морозе. Пожалела я ее… одежонка-то на ней совсем никудышная была… замерзнуть впору. И отвела ее к нам. Тут-то и оказалось, что она немка. Видно, из Молотовска прибрела. Тогда там много высланных было – и немцы, и поляки… кого только не было! Завод они там строили… тот завод и до сих пор стоит. Вот, видно, и ее тоже на ту стройку из Германии пригнали… Отогрели мы ее, накормили. Она словно оттаяла, то лопочет по-своему «данке, данке», то по-нашему – «спасибо, спасибо». И плачет… только уже от радости, да все повторяет «Готт, Готт»… это по-ихнему значит «Бог». После уже я узнала, что у немцев Рождество Христово как раз в те дни празднуют, когда на к нам пришла.
Голос женщины задрожал, и она потянулась к чашке с чаем. Сделав глоток, она заговорила вновь:
Потом эта немка еще не раз к нам приходила. Мы ее кормили, чем Бог посылал. А она, видать, не из простых была. Потому что умела петь по нотам и на фисгармонии играть. Фисгармония-то у нас в церкви стояла, в пристройке, еще ранешняя. Вот батюшка наш, отец Иоанн, и благословил этой немке учить меня по нотам петь. Мы ведь с мамушкой не по нотам пели, а так, на слух, самоуком. А я до ученья всегда охоча была - на лету все хватала. Спасибо ей за ту науку!
Женщина смолкла отхлебнула чаю. А затем заговорила вновь:
-Мамушку наши осуждали — мол, зачем ты эту фашистку привечаешь. Гони ее прочь, как собаку паршивую. Может, это она твоего Ивана убила… Иваном-то тятеньку моего звали, в аккурат в конце войны на него похоронка пришла. Да, если и не она его убила, так все эти немцы – звери, нелюди, стрелять их надо, как бешеных собак за все то зло, что они нам причинили. Мамушка ничего им на это не говорила… а делала по-своему. Золотой души она была, моя мамушка. Жаль, недолго пожила, говорят, Бог хороших людей рано к себе забирает… И немку ту, поди, тоже давно забрал. Ведь она мне столько добра сделала! И петь научила, и в люди выйти помогла. Когда кончился ее срок и собралась она назад, в свою Неметчину, то уговорила мамушку послать меня в Михайловск, в музыкальное училище. Мол, грех такой талант, как у вашей Машеньки, в землю зарывать. Не хотела я мамушку одну оставлять, здоровье у нее сильно сдавать стало. Да она мне велела ехать учиться. Всегда она не о себе, а о другим думала. Чужие люди глаза ей закрыли… я лишь на ее похороны приехать успела…
Голос женщины вновь задрожал, в глазах показались слезы. Немного помолчав, она заговорила вновь:
-Я музыкальное училище с отличием окончила. В взяли меня в наш Северный хор. Там я всю жизнь и проработала, солисткой была. Даже звание народной артистки получила, вот оно как! Наш хор везде славился… и в самой Москве не раз выступал, и даже за границей. Бывали мы и в Германии. Как я надеялась, что Берта… так звали ту ту немку… придет на наш концерт. И встретимся мы с нею… то-то радость нам будет! И я тогда ей поклонюсь земно, и скажу, что всем в жизни своей я ей обязана. И что весь век свой я ее добром поминать буду. Вот и сейчас говорю я о ней, и стоит она у меня перед глазами, как живая…
А вы на нее похожи… - вдруг проговорила она, пристально вглядываясь в лицо фрау Штолле. – Господи, что ж вы плачете-то? Вы ее знали, да? Где она? Что с ней? Скажите, ради Бога!
Отец Николай обернулся к сидящей рядом с ним фрау Штолле… и не узнал ее. Потому что увидел не надменную фрау с горделивой осанкой, похожую на вяленую воблу, а сгорбленную женщина, чьи глаза переполняли слезы, а губы дрожали, едва сдерживая рвущееся с них рыдание.
И, содрогаясь от ужаса и стыда, он услышал ее голос, дрожащий, как оборванная струна:
-Машенька… ты не узнаешь меня? Это же я… Я… Берта...
