Омилия

Поехали в наш старый дом,
Там замело дорожки снегом,
Там тишиной, покоем, негой
С тобой насытимся вдвоём.

Полечит души тишина,
Снежок, лопатою гонимый,
пушистый, чистый и ранимый —
Растёт вдоль тропки, как стена.

Покоя Божьего здесь храм,
хранимый теплотою взгляда.
С тобою 40 лет мы рядом,
Душа и сердце пополам.

Бойся судить обидчика, укорять его, ведь он — твой благодетель, допущен Богом для очищения твоих грехов, для твоего смирения и терпения.
Схиигумен Савва (Остапенко)

Кто же знал, что чувства так живучи…
В них, не задохнувшихся едва,
Кружатся бесцельно, словно тучи,
Непроизнесённые слова.

Сбилась что ли нужная программа
Или хитроумная игра?
До чего же мне тревожно, мама,
Именно в такие вечера!

В этих вечерах, казалось, вечных,
Посреди душевных непогод,
Будто в лабиринтах бесконечных,
Нужен лишь один, но верный ход.

Морозец лёгкий, снег искрится
Под фонарями у дорог,
И не проснулась даже птица,
Лишь колокол размерен, строг.

Благовестят... Нет в мире этом
Другой симфонии такой,
Где в звуке тайна, где секретом
Присутствует сам Дух Святой.

Над тихим городом спускаясь,
Пространство очищает звон,
Плывёт от края и до края,
Как вестник с Ангельским крылом.

Преподобне Антоние Сийский,
О предивный помощниче наш,
Жизнь уходит с просторов российских,
Остаются — печаль и пейзаж.
Вдаль — дороги, как судьбы, разбиты,
Вдоль — деревни, пусты и черны…
Помяни наши митрополиты,
Удрученный народ помяни.
Умираем в похмелье тяжелом
Среди самых великих полей.
Ты стоишь перед Божьим престолом,
Помолись своим чудным глаголом
И любовью блаженной согрей.
 

Твоего жду я благоволенья,
Помоги мне хорошею быть!
На коленях прошу, на коленях —
Научи и жалеть и любить!

Пусть неласковых, непонятных,
Научи за обиды прощать.
На просторах Твоих необъятных
Взор с надеждой к Тебе обращать.

Есть храм среди многоэтажек,
Один на новенький район.
Поверх сует и эпатажей
Струится колокольный звон.

Он враз и неприметен даже.
Ломбард поодаль, душелов…
Среди неоновых пейзажей
Свербят слезинки куполов.

В века купеческих куражей
Палат немало возвели,
Но выше маковок пассажи
Не смели строить, не могли.

В огромной стране — печаль,
Не вызнать героя мира,
И близок небес причал,
Но только молчала лира.

Накликал побед народ,
Да только забыл и имя,
Руками держали свод,
Да сердцем шагали мимо.

Шагали, забрало вниз,
Улыбки надели молча,
И белых небесных риз
По ветру летели клочья.

К кому прибегну в горести моей?
Надежды свет приблизится ответом,
Когда горит в ночи лампад елей,
И незаметно отступают беды

От вечных слов псалтыри языка,
Давидова псалма живого пенья,
Где Духом дышит каждая строка.
Исполнится душа моя терпенья.

Любви так жаждет слабая душа!
Желает славу зреть Твою и силу!
И в упованьи, с верой, не спеша,
Взывает покаянное — Помилуй!

Даже для человека, который очень мало знает (или вообще ничего не знает) о Церкви, святитель Николай — словно добрый, хороший знакомый. То, что жил он в IV веке по рождестве Христовом, был архиепископом в Мирах Ликийских, кажется, не так уж и важно, как и то, где находятся эти Миры или что находится в них сейчас. Важно другое: он — Чудотворец, скорый и верный помощник для тех, кто попал в беду, заболел, сбился с пути.

И удивительно ли, что появляются время от времени в наших храмах люди, порога церковного до того не переступавшие, и спрашивают — кто робко, кто резко, а кто и враждебно — у главного в Церкви человека, продавца за свечным ящиком:

— Где у вас тут Никола?..

Молчанье достигло предела,
Молчанье забилось в нору.
Молчанию жить надоело
В сегодняшний дождь поутру.

Есть дни, как улыбки рекламы,
Мелькнут, и не вспомнишь о них,
Но всё же приходит тот самый,
В котором рождается стих.

И это не прихоти страсти,
Скорее попытка любви,
Твоё перелётное счастье,
Твой выбор, твой храм на крови.

Немного потеплело — минус тридцать,
Но тундра не потерпит суеты,
Как и служенье муз. Пора молиться.
И на «буранах» надо — до Инты.

Как наше слово в тундре отзовётся,
Предугадает нынешний денёк.
Акафист Николаю Чудотворцу
Читаем, чтоб в дороге уберёг.

Избави нас от всяческой напасти,
От передряг нам дай передохнуть.
Мы о молитве забывали часто,
Судьба, мы забывали, это путь.

И можно не добраться — заблудиться.
И от житейской замерзать пурги...
Немного потеплело — минус тридцать.
Святитель-Чудотворец, помоги.

Хочешь познакомиться с Антом и Юкой? Спрашиваешь, кто они такие? Да просто мальчик и девочка, брат и сестра. Вот только они отличаются от тебя. Чем? Ну, понимаешь ли, они... великаны. Да-да, настоящие. Думаешь, великанов не бывает? А вот и бывают!

Я тебе открою тайну, только ты никому не говори, хорошо? Если ты присмотришься повнимательнее к горам или холмам, то можешь заметить кое-что. Некоторые горы — вовсе не горы. Это спящие великаны. Так они прячутся от людей: улягутся неподвижно, укроются травяным одеялом — вот тебе холм, а то и гора. Но когда людей поблизости нет, великаны оживают.

Cлучается порой, что даже о каких-то великих людях мы судим только лишь по их известным творениям. Восхищаясь бессмертными произведениями писателей, художников и музыкантов, обыватель даже и не подозревает порой о существующей неприметной грани творчества всемирно известного человека. Так наверное многим из нас известно имя русского художника Карла Павловича Брюллова. Во многих домах можно встретить удачную или же не очень копию его картины «Всадница», написанной художником в 1832 году по просьбе графини Юлии Павловны Самойловой. Не менее известен и великий труд художника «Последний день Помпеи» (1830–1833), получивший всемирное признание ценителей, критиков и просто людей интересующихся искусством. Многие в величии этого творения склонны видеть в большей степени драматизм действия, романтические эффекты освещения и скульптурную, классически совершенную пластику фигур. Но не у многих из нас, при взгляде на это полотно, возникнет мысль о нравственной и религиозной составляющих картины.

В сером городе свет нарасхват,
Словно главный обрезан провод.
Ничего не вернёшь назад
В этой жизни: ни дня, ни слова.

Только память сегодня не зря
Вновь тоскует, кусая локти,
Сквозь бездонную мглу декабря
Распуская над сердцем когти.