ФИЛИМОНОВСКАЯ СВИСТУЛЬКА
Дедушка Кузёма оглядел маленьких свистунов и вздохнул:
-Да, что-то плоховато у вас с богатырским посвистом. Тут надо маленько поразмыслить.
Что думаешь, Сорока Филипповна? – он посмотрел на прыгавшую по кусту птицу и стал ждать ответа.
Сорока Филипповна три раза подскочила на месте, отряхнулась от пыли и затрещала:
-Ой, знаю, знаю, как вашей беде помочь. Знаю, знаю, знаю, знаю.
-Так говори скорей, - поторопил её дед Кузёма.
1
На железнодорожном мосту, в северной части Алабамы, стоял человек и смотрел вниз, на быстрые воды в двадцати футах под ним. Руки у него были связаны за спиной. Шею стягивала веревка. Один конец ее был прикреплен к поперечной балке над его головой и свешивался до его колен. Несколько досок, положенных на шпалы, служили помостом для него и для его палачей — двух солдат федеральной армии под началом сержанта, который в мирное время скорее всего занимал должность помощника шерифа. Несколько поодаль, на том же импровизированном эшафоте, стоял офицер в полной капитанской форме, при оружии. На обоих концах моста стояло по часовому с ружьем «на караул», то есть держа ружье вертикально, против левого плеча, в согнутой под прямым углом руке, — поза напряженная, требующая неестественного выпрямления туловища.
Сейчас говорят о возрождении жанра рассказа, о повышении интереса к нему после долгого перерыва. Расцвет русского советского рассказа приходится на двадцатые (Бабель, Иванов, Зощенко) и затем шестидесятые (Казаков, Шукшин и др.) годы. Оперативнее прочих прозаических жанров рассказ реагирует на изменения в общественной жизни: во-первых, он попросту быстрее пишется, во-вторых, в нем труднее халтурить, выдавать желаемое за действительное, подменяя пристальный взгляд на вещи длиннотами описаний и перечнем событий. Слабость романа может маскироваться обилием материала и многословным жизнеподобием; слабость короткого рассказа нага и очевидна. Характерно, что в период культа личности, когда литературу нацеливали на лакировку действительности и пропаганду заданных установок, премий удостаивались исключительно романы.
Было жарко, лениво и сонно,
Словно время замедлило бег
Тихо, призрачно и невесомо
C неба падал таинственный снег
Так бывает лишь летом в июне,
Буйство красок, природа в цветах,
Тополиные вихри бушуют
В деревнях и больших городах
В отворенные окна влетает
Невесомый играющий снег,
И от солнца лучей не растает
Как холодный кристаллик вовек
Вьется в воздухе пух безмятежно,
С легким ветром играя слегка
В голубых небесах белоснежны
Уходящие вдаль облака
Тумана манна,
Покрова полог.
Душа причастна
Иным пределам.
Что жизнь обманна,
Что мир расколот, –
Какое дело?
Так потеряться
В росистых травах,
Глазами в небо
Глядеть до дрожи.
Надежд паяцы
Хулу и славу
К ногам положат.
Свивая накрест
Печаль и память,
Всех одиночеств
Тесны тенеты.
Небесный почерк
Молитв помянет
Души приметы.
В ноябре монохром
покрывается сыпью,
в ноябре оживает вода.
Я паяльным ребром
мир, как зеркало, выпью,
чтобы крепче спаять провода.
Слишком явно умолк
человек в человеке,
слишком явно проклюнулся зверь.
Провод проводу волк,
и румяные реки
только зеркало слюбит теперь.
Капля олова жжёт,
превращаясь в плотину,
сила осени прячется в ней —
забегают вперёд
непорочные вина,
чтобы сердцу кипелось вольней:
сквозь багряный гранит,
раскалённый и терпкий,
как живая вода в ноябре,
пробным пуншем гремит
городок в табакерке,
отражаясь в паяльном ребре.
Капли кинулись ввысь
нервным графиком нотным,
и, налившись осенним свинцом,
два потока сошлись
в одиноком и плотном,
загудели прозрачным кольцом.
В точке зеркала мир
разлетается в страхе,
так что я забегаю вперёд —
и глотаю просвир
оловянные бляхи,
пью дрожащий рубиновый лёд.
Глава 2. Щенки и тараканы
И хотя Неудахин был сильным, не сдаваться было нелегко. Но вовсе не из-за того, что служба морская состоит из одних неудач. Совсем наоборот, ведь во время хождения по морю (а настоящие моряки по морю только ходят!) новые неудачи отвлекают от старых. Прямо, как волны. Окатит, скажем, тебя одна, а пока отфыркиваешься, другая накатывает. Так что о первой уже и не вспоминаешь.
Труднее было во время причалов. Причалит корабль к причалу и заскучает. И боцман заскучает. А вот остальные соберутся в компании – и на берег! Кто кино смотреть, кто с незнакомыми девушками знакомиться на предмет создания крепкой морской семьи, кто семечки лузгать и шелухой плеваться.
Внешние мнения об «Омилии» различны: от
Взгляд деятельных омилийцев на клуб, конечно, нельзя назвать внешним, но и внутренним он является лишь отчасти, ибо каждый видит только очень узкий спектр происходящего, имеющий непосредственное отношение к нему лично. Полная картина клубной жизни складывается лишь у нас с Андреем, ибо к нам сходятся все до единой ниточки. «Нервная», «кровеносная», «пищеварительная» системы клуба проходит через наши с ним сердца. Личное и общеклубное слились в нас настолько, что порой их невозможно различить.
Вот мне и подумалось, что вторая годовщина клуба может стать поводом для анализа всего пройденного и пережитого за данный период, а потому я решилась высказать некоторые наши соображения о клубе.
«Следовать за мыслями великого человека есть наука самая занимательная», — писал Пушкин. Если мы держим в памяти образ великого человека, созданный хорошим художником, как это оживляет и углубляет «самую занимательную науку»! Но и художник увлечен той же наукой: он следует за мыслями великого человека с кистью в руке, улавливая и исследуя его живой образ.
Мы с первого дня начинаем жить в окружении пушкинских портретов, с первых дней своих знаем его неповторимый облик. А люди, которые живут в одно время с поэтом, твердят, как клятву, оду «Вольность», «К Чаадаеву», люди, ходящие с Пушкиным под одним небом, по одному городу, по одним улицам, могут встретить Пушкина и пройти мимо, не угадать.
Фотография не изобретена, первый простейший фотографический снимок, дагероскоп, появился уже после смерти Пушкина.
Невольным жестом грозный покровитель
Развеял нашумевшей силы след,
Расторгнутый на слабенькие нити
Минувшего величия побед.
Преддверие свобод и возрождений –
Одни слова, один неясный миг,
Растаявший над пропастью сомнений
С порочным размножением владык.
Подавленным, униженным и злобным,
Судьба ли нам? За паутиной бед,
Опомниться, расплакаться, и вспомнить,
Лик Родины, которой больше нет…
1991
Лазурных небес золотое сечение
теснится, кипит от неслыханной давки!
Иконы, поющие против течения,
с молитвой втекают в иконные лавки!
Лазурь содрогнулась, но прерванный, порванный
рассказ, как икона, прозрачен и перист.
И воды огромные делятся поровну
на всех, у кого начинается нерест.
Сто, пятьдесят, ещё червонец
спокойной ночью,
пускай слипаются бессонниц
косые клочья:
поскольку ночью до кровати
добраться трудно,
Академическая платит
за Чистопрудный.
Бежит запасная дорога
от дома к дому,
спешит воздушная подмога
аэродрому,
ничтожный паводок сыпучий
стучит по жести
и человек обнялся с тучей
из поднебесья,
но невозможно переправить
рассудок в разум
нельзя предчувствие и память
окинуть глазом
из запечатанной шкатулки
самообмана.
Архангельскому переулку
я врать не стану.
Перед отчаяньем глазастым
стоит экзамен.
Полоска тоненького наста
блестит, как знамя:
сдавайся, добрый друг, на милость,
забудь о прочем.
Ну, вот. Бессонницы сложились,
спокойной ночи.
Из огромной вертикальной тучи
соль вернётся в тело дождевое,
прежде чем великий и могучий
телефонную страницу смоет.
Я звоню тебе сказать об этом,
пусть гудки становятся длиннее:
избежать опасного ответа
— — U — я всегда успею.
К нам плывут сторожевые башни
поддержать короткий и счастливый
разговор, которому не страшно
потеряться в облачном разрыве.
Женя Тарибо сказал:
«Пчела проживает месяц
и за эту недолгую жизнь
собирает ложечку мёда,
такую вот ложку мёда».
Он на неё показал –
ложка лежала в мёде
или у края блюдца,
мы собрались и вышли
в утреннюю Москву.
Я помолчал и сказал:
«Женя, займи мне денег,
дай мне шестьсот рублей,
выключился мобильный,
через неделю отдам».
Счастливо наползал
автомобиль на утро,
Женя полез в карман
и, доставая деньги,
думал о летних пчёлах.
Чуть ли не наверняка.
Страдающий человек вступает на путь очищения, самоосвобождения и возврата в родное лоно, — знает он о том или не знает. Его влечет в великое лоно гармонии; его душа ищет нового способа жизни, нового созерцания, нового синтеза, созвучия в многозвучии. Он ищет пути, ведущего через катарсис к дивному равновесию, задуманному лично для него Творцом. Его зовет к себе сокровенная, творческая мудрость мира, чтобы овладеть им и исцелить его. Простой народ знает эту истину и выражает ее словами «посещение Божие»…
Как только ты почувствуешь себя страдающим, телесно или душевно, — вспомни сейчас же, что ты не один страдаешь и что всякое страдание — всякое без исключения — имеет некий высший смысл. И тотчас же придет облегчение.
Протоиерей Николай Агафонов — член Союза писателей России, автор романа «Иоанн Дамаскин», а также повестей и рассказов, вошедших в сборники: «Преодоление земного притяжения», «Дорога домой», «Чаю воскресения мертвых».
— Отец Николай, как Вы считаете, может ли литература стать проповедью?
— Хорошая литература подготавливает почву человеческой души к восприятию евангельского слова. Литература к Богу не приводит, она не может дать веры, веру дает Господь. Но привести к порогу храма она способна. Не только русская классическая литература, которая является энциклопедией православной традиции наших предков, но и советская литература. Советская литература была оторвана от идеи Бога, но нравственная идея осталась. Вряд ли чтение советских книг привьет ребенку коммунистическое мировоззрение, эта система уже показала свое бессилие, а вот нравственный пример останется в его памяти.
Майским громом гремела гроза над Москвой.
Нас загнал под укрытие ливень косой.
Сильный ветер устало зонты загибал,
Свежесть лета наш город устало вдыхал.
Под потоком дождя отступил летний зной,
И темны облака над усталой Москвой,
Но слегка разошлись, и уж в небе видна
Среди белого нежная голубизна.
Летний ливень – отрада большим городам.
Вечер пятницы после недели труда…
Свежесть лета вдохну переулком идя…
Божий мир, как прекрасен ты после дождя!
Написание статьи — это момент осмысления той или иной увиденной проблемы, попытка анализа и поиска ответов. На все это требуется немалое время. Этот материал еще незавершен, он в работе у меня уже пару месяцев, но давно просится в жизнь, ибо актуален. Я решила ускорить процесс доработки полезной статьи публикацией в клубе, чтобы услышать мысли по поводу, принять их к сведенью и довести материал до требуемого уровня.
Конечно, лучше было бы рассказать об умении не ссориться, но у меня такого опыта нет, потому я расскажу об умении правильно ссориться и мириться. Признаюсь, мне даже кажется, что конфликт, при правильном подходе к нему, может быть конструктивен и полезен. Более того, многие хронические недуги, как телесные, так и душевные, можно вылечить только обострением болезни, а конфликт как раз и есть ситуация конфронтации и обострения.
Сочиняю ночной ручеёк,
ручеёк бесполезный
и мечтаю услышать гудок
с магистрали железной.
Человек прикоснулся к мечте
без обычной опаски.
Тепловозный гудок в темноте,
нечто вроде подсказки:
в светлом будущем так загудят
колокольные горла.
Не услышат тогда поезда
тепловозного горна –
и разъедутся по темноте,
распадутся составы,
и навек потеряются те,
кто не тронул направо.
Сочиняю ночной ручеёк
для застрявших промежду.
Вот опять тепловозный гудок.
Что-то вроде надежды.
Человек хотел от жизни много…
Сам себе наставник и герой,
Он упрямо шел своей дорогой,
И ему неведом был покой.
Но дорогой поднимались стены,
Преграждая к важным целям путь;
Злость людская, подлость и измены
Не давали по ночам уснуть.
Но дорогой настигали беды,
Хворь терзала жгучим жалом плоть;
Человек по жизни счастлив не был,
И врагов не мог он побороть.
Человеку было одиноко,
Через боль он к целям брел своим…
Обреченный, шел он против Бога,
Но смириться не желал пред Ним.
2009
