Омилия

Солнечный луч играл на подоконнике палаты в роддоме. То прятался, то вновь появлялся из-за туч. Нана, лежа, наблюдала за ним. Все эти долгие годы ее надежда иметь ребенка была также изменчива, как этот непоседливый луч, то появлялась, то полностью исчезала.

… 10 лет назад Нана, выйдя замуж за Тамаза, думала, что счастливей ее никого во всем Тбилиси нет. Да что в Тбилиси, во всей Грузии не найти… Все у Тамаза было на месте: внешний вид, доброе сердце, свой магазин да еще и отдельная от родителей квартира.

Что и говорить, такие, как Тамаз, на улице не валяются.

Да, самое главное: Тамаз еще и верующий. Сейчас-то этим никого не удивишь. Вон, в автобусе едешь мимо церкви - все дружно неумело крестятся. Время такое.

Тамаз в отличие от общего поветрия относится к этому очень серьезно. Даже, на Нанын женский взгляд, чересчур серьезно.

На настенном календаре 2004 года с видами Лондона один весенний день был обведен неровным красным кружком.

97-летний Джордж Бэг давно ждал, когда неумолимое время приблизится к этой дате.

Сейчас он неотрывно смотрел на экран своими слезящимися глазами. Шла прямая трансляция из Иерусалима по одному из каналов спутникового телевидения. Патриарх только готовился зайти в Кулуквию.

Джордж искал в толпе своих и пока не находил. Ему попадались упитанные израильские полицейские, греческое духовенство, арабы, русские монахи, копты в вышитых крестиками капюшонах, армяне в остроконечных куколях, а грузин не было видно.

Они должны быть там! - шептал он себе в нетерпении.

Волнуясь, он всегда разговаривал сам с собой по-грузински. Несмотря на то, что большую часть жизни он, Георгий Бегларишвили, провел в Лондоне, английский так и остался для него чужим, трудным языком. И говорил он плохо, с ошибками, путая времена и глаголы. Мэри, когда была жива, посмеивалась над мужем: «Столько лет прожил в сердце Англии, а говоришь, как телеграмма".

Раннее утро. Като у окна про себя читает утреннее правило. Угол у нее внушительный: весь завешан бумажными иконками, вырезанными из календарей. Впереди, перед горящей лампадой 4-х конечный сосновый обрубок на манер взмывающего в небо самолета. Он по идее олицетворяет крест св. Нины из виноградной лозы.

Кето уже перешла к главному прошению - самочинно составленной молитве за Грузию и все оставшееся человечество.

Господи, сделай так, чтобы Грузия была бы сильной, независимой и процветающей, чтобы в ней никто не нуждался. Помоги и всем людям на земле и подай им по их прошениям.

Хотела еще Кето одно словечко за нищих Грузии замолвить, да не вышло.

В этот важный в патриотическом смысле момент с улицы донесся лай собачьей своры.

Тьфу, - выругалась Кето, употребив по привычке крепкое выражение так хорошо известное в ее деревне, но ненашедшее места в молитвослове, - весь настрой испортили!

И, психуя, отдернула занавеску. Так и есть. Света - местный гиж (1), идет с затасканными сумками в окружении десятка собак в парк.

ФИЛИМОНОВСКАЯ СВИСТУЛЬКА

Дедушка Кузёма оглядел маленьких свистунов и вздохнул:
-Да, что-то плоховато у вас с богатырским посвистом. Тут надо маленько поразмыслить.
Что думаешь, Сорока Филипповна? – он посмотрел на прыгавшую по кусту птицу и стал ждать ответа.
Сорока Филипповна три раза подскочила на месте, отряхнулась от пыли и затрещала:
-Ой, знаю, знаю, как вашей беде помочь. Знаю, знаю, знаю, знаю.
-Так говори скорей, - поторопил её дед Кузёма.

Было жарко, лениво и сонно,
Словно время замедлило бег
Тихо, призрачно и невесомо
C неба падал таинственный снег

Так бывает лишь летом в июне,
Буйство красок, природа в цветах,
Тополиные вихри бушуют
В деревнях и больших городах

В отворенные окна влетает
Невесомый играющий снег,
И от солнца лучей не растает
Как холодный кристаллик вовек

Вьется в воздухе пух безмятежно,
С легким ветром играя слегка
В голубых небесах белоснежны
Уходящие вдаль облака

Тумана манна,
Покрова полог.
Душа причастна
Иным пределам.
Что жизнь обманна,
Что мир расколот, –
Какое дело?

Так потеряться
В росистых травах,
Глазами в небо
Глядеть до дрожи.
Надежд паяцы
Хулу и славу
К ногам положат.

Свивая накрест
Печаль и память,
Всех одиночеств
Тесны тенеты.
Небесный почерк
Молитв помянет
Души приметы.

В ноябре монохром
покрывается сыпью,
в ноябре оживает вода.
Я паяльным ребром
мир, как зеркало, выпью,
чтобы крепче спаять провода.

Слишком явно умолк
человек в человеке,
слишком явно проклюнулся зверь.
Провод проводу волк,
и румяные реки
только зеркало слюбит теперь.

Капля олова жжёт,
превращаясь в плотину,
сила осени прячется в ней —
забегают вперёд
непорочные вина,
чтобы сердцу кипелось вольней:

сквозь багряный гранит,
раскалённый и терпкий,
как живая вода в ноябре,
пробным пуншем гремит
городок в табакерке,
отражаясь в паяльном ребре.

Капли кинулись ввысь
нервным графиком нотным,
и, налившись осенним свинцом,
два потока сошлись
в одиноком и плотном,
загудели прозрачным кольцом.

В точке зеркала мир
разлетается в страхе,
так что я забегаю вперёд —
и глотаю просвир
оловянные бляхи,
пью дрожащий рубиновый лёд.

Глава 2. Щенки и тараканы
И хотя Неудахин был сильным, не сдаваться было нелегко. Но вовсе не из-за того, что служба морская состоит из одних неудач. Совсем наоборот, ведь во время хождения по морю (а настоящие моряки по морю только ходят!) новые неудачи отвлекают от старых. Прямо, как волны. Окатит, скажем, тебя одна, а пока отфыркиваешься, другая накатывает. Так что о первой уже и не вспоминаешь.
Труднее было во время причалов. Причалит корабль к причалу и заскучает. И боцман заскучает. А вот остальные соберутся в компании – и на берег! Кто кино смотреть, кто с незнакомыми девушками знакомиться на предмет создания крепкой морской семьи, кто семечки лузгать и шелухой плеваться.

Невольным жестом грозный покровитель
Развеял нашумевшей силы след,
Расторгнутый на слабенькие нити
Минувшего величия побед.

Преддверие свобод и возрождений –
Одни слова, один неясный миг,
Растаявший над пропастью сомнений
С порочным размножением владык.

Подавленным, униженным и злобным,
Судьба ли нам? За паутиной бед,
Опомниться, расплакаться, и вспомнить,
Лик Родины, которой больше нет…

                                               1991

Лазурных небес золотое сечение
теснится, кипит от неслыханной давки!
Иконы, поющие против течения,
с молитвой втекают в иконные лавки!

Лазурь содрогнулась, но прерванный, порванный
рассказ, как икона, прозрачен и перист.
И воды огромные делятся поровну
на всех, у кого начинается нерест.

Сто, пятьдесят, ещё червонец
спокойной ночью,
пускай слипаются бессонниц
косые клочья:

поскольку ночью до кровати
добраться трудно,
Академическая платит
за Чистопрудный.

Бежит запасная дорога
от дома к дому,
спешит воздушная подмога
аэродрому,

ничтожный паводок сыпучий
стучит по жести
и человек обнялся с тучей
из поднебесья,

но невозможно переправить
рассудок в разум
нельзя предчувствие и память
окинуть глазом

из запечатанной шкатулки
самообмана.
Архангельскому переулку
я врать не стану.

Перед отчаяньем глазастым
стоит экзамен.
Полоска тоненького наста
блестит, как знамя:

сдавайся, добрый друг, на милость,
забудь о прочем.
Ну, вот. Бессонницы сложились,
спокойной ночи.

Из огромной вертикальной тучи
соль вернётся в тело дождевое,
прежде чем великий и могучий
телефонную страницу смоет.

Я звоню тебе сказать об этом,
пусть гудки становятся длиннее:
избежать опасного ответа
— — U — я всегда успею.

К нам плывут сторожевые башни
поддержать короткий и счастливый
разговор, которому не страшно
потеряться в облачном разрыве.

Женя Тарибо сказал:
«Пчела проживает месяц
и за эту недолгую жизнь
собирает ложечку мёда,
такую вот ложку мёда».

Он на неё показал –
ложка лежала в мёде
или у края блюдца,
мы собрались и вышли
в утреннюю Москву.

Я помолчал и сказал:
«Женя, займи мне денег,
дай мне шестьсот рублей,
выключился мобильный,
через неделю отдам».

Счастливо наползал
автомобиль на утро,
Женя полез в карман
и, доставая деньги,
думал о летних пчёлах.

Чуть ли не наверняка.