Омилия

Я дам тебе благое имя Анна,
Дитя мое.
В нем вдох и выдох неба.
Движенье колокола
Вниз и вверх.
Звон, не имеющий конца,
Конец, впадающий в начало, –
АннА.
 

І. Странный человек

Это так знакомо - пение лесных птиц, звук бегущей воды - журчание ручья. Лесная речка, очень чистая... На мелководье играют рыбки. В воду опускаются детские руки. Брызги, солнце, детский смех. Голубое- голубое небо. Облака причудливой формы.
Неожиданно налетает порывистый ветер, небо темнеет, раздаются раскаты грома. Шумит приближающийся дождь... Дождь барабанит в окна, стекает по оконному стеклу.
Да, да... Это так просто. Закон сеяния и жатвы, за все надо платить. Только мы сами сможем сыграть главную роль в фильме про свою жизнь. При этом мы же еще и режиссеры-постановщики и сценаристы.

Мы сами судьбу свою строим и рушим
И сами себе выбираем друзей.
Идем неразумно по судьбам, по душам.
Вскрываем запоры запретных дверей.
И тащим с собой непосильную ношу
Ненужного хлама, обид и долгов.
Стучим не туда и поэтому чаще
Теряем друзей и заводим врагов.
Неужто забыли: "Зови и услышат!
Стучи и отворят! Проси и дадут!"
Но выбери дом, где действительно люди,
Живые и добрые люди живут.

Часть 1. Странный человек

1

Давно это было. Жили в одной деревне, только на разных её концах, два брата: Добрый и Злой. Братья они были родные, да привычки имели слишком разные. А привычка — это второй характер, который с годами становится даже первым, основным.

Так вот, один брат был скромным и даже стеснительным: он всегда скрывал свои добрые поступки; а другой, наоборот, любил славу и непременно хотел выглядеть перед людьми добрым, а потому всё недоброе, что было в нём, старательно прятал. Так и жили.

(Исповедь умирающей девушки)

Кашель с привкусом крови – мне немного страшно.
Я живу завтрашней встречей, а не вчерашней.
Я вижу звезду. Я знаю, куда лежит путь.
Не хочу умирать. Дайте мне просто уснуть.

Я открою окно. Из него повеет прохладой.
Я буду жить до звонкого июньского утра.
Спрячу губы под слоем последней помады.
Не целовать на прощанье – придумано мудро.

Но я с трудом сдерживаю обещание…
Больше всего мне хочется обнять руками
Огромную землю, прикоснуться к ней лепестками
Нежной души, выдержавшей испытание.
Можно сказать, крушение жизненных планов,
Всех надежд, глупых стремлений.
Я вижу крест на окне жизни - экрана
И потому отказываюсь от обвинений.

Милые мои дорогие мама и папа…
Кашля больше не будет, плакать не надо.
Мне хорошо, я поднимаюсь по трапу
На самолет до небесного града.

Я иду по улице, словно вижу сны.
Наглотавшись терпкого воздуха весны.
Светофором плещется солнце за стеклом
И совсем не верится в раннее тепло.
Солнечные зайчики пляшут вдоль витрин.
В лужах отражается город-исполин.
Нестерпимой жаждою светятся глаза.
Набухает в мареве звонкая гроза.

Какая бесстрашная ты,
Кормишь дворнягу с ладошки,
Тебя любят травы, цветы,
Кошки.
В доме Клары Ивановны, названной отцом в честь знаменитой тезки – кумира Советской эпохи, мусорное ведро маленькое.
Минул уже шестидесятый юбилей окончания войны – но дома все вещи нужные, и каждая служит удивительно долго. Родилась и выросла Клара Ивановна в те далекие времена, когда прежде чем выбросить, вещь чинили, латали, приспосабливали в новом качестве. Это же касалось и продуктов питания – безотходное производство. Огрызки, объедки, те, что привычным движением спешат в мусоропровод, у Клары Ивановны, находили применение. Поэтому мусорное ведро было, пожалуй, самой невостребованной вещью в доме.
Неважно, что там скрывается за белой дверью холодильника. Если у Клары Ивановны нет хлеба – дома голод. Не гурманская прихоть, а отзвук голодного военного детства.

Ах, если б правы были стопы,
Идя туда, куда идут…
Из маловерия и злобы
Рождается нытье и блуд.
И рад бы сбросить эту ношу,
Но тут вполсилы не спастись.
Я или муки подытожу
Иль Воскрешение и Жизнь.
Куда иду, на что надеюсь?
Молитвы позабыта тишь,
То ем, то пью, то сплю, то греюсь…
И ты, душа моя, молчишь.
Бог поругаем не бывает,
А дьявол ластится и льнет,
Не воет, не грозит, не ранит –
Теплом и ласкою берет.
И вот уж хочется помягче
Перину, обувь заиметь.
Но скачет в пропасть жизни мячик,
А слово наше – звон и медь.
Людей ругая у порога,
Плодов поста с молитвой ждем…
Вот так мы, братья, зная Бога,
Как не познавшие живем.
 

По прочтении статьи о появлении на книжных прилавках США «политкорректной Библии», сразу возникает вопрос: кому и чем помешала Библия не «политкорректная»?

Терпи, любимая, терпи,
Пусть светлых дней осталось мало,
Соединились два пути,
В одну судьбу, в одно начало.

И пусть разлука без измен
Скорей пройдёт, и Божья милость,
Печаль твою, тоске взамен,
Покроет, чтобы не случилось…

И сколько б ни было разлук,
Не угасить святые чувства…
Лишь в чистоте взаимных мук,
В душе рождается искусство.
2011

Отмерено горе нам с радостью,
и тайной покрыта мечта,
утерянной вечною младостью
нам снится порой высота...

И в мире, как гости, присутствуя,
мы просим и верим и ждем,
и жизнь, как мгновенье почувствовав,
мы вдаль все за счастьем идем...
 

Ни силой, одной только нежностью,
Ни явью - на что нам она?
Душою касаясь безбрежности,
покинутость пьем мы до дна.
 

А может быть просто завещано
так Богом на этой планете,
кому и когда что обещано,
никто никогда не ответит...

Леон

Очередной воскресный день прошел словно тень от радости — длинная служба в монастыре со строгими батюшками в длинных рясах, полусладкий чай с сухарями, занавешенные окна их коморки, топот чьих-то каблуков на улице, мама с морщинкой на молодом лбе, склонившаяся за работой… В комнате, где они жили, полумрак, а ведь на улице — солнце, яркое, весеннее, лучистое!

— Мама, пойдем, погуляем? — зовет Леон.

Ты по волнам бежишь или по небу?
За облако схватясь, уносишься ты ввысь
Туда, где до тебя, возможно, никто не был.
Беги, сестра, беги и выше ты стремись.

Бегущей по волнам
Брызг волн глаза наполнит,
Летящей в небесах
Бриз косы распустит,
Чтоб пред Христом склонясь,
Омыть слезами стопы,
Шелком своих волос
Те стопы отереть.

Сестра моя, беги,
Беги и возвышайся
Над мнением чужим,
Что будто бы нельзя
Бежать нам по волнам
И в небо устремляться.
Все это лишь молва
Людей, кто не любил.

А любит кто, тому
Господь дарует много,
И у Его ты ног
Открой мира сосуд.
Миром своей любви
Его ты смажешь стопы.
Он по волнам ходил,
Ты же, сестра - беги!

Великий Пост ,2009г
 

К 100-летию со дня рождения Арсения Тарковского

«Я так давно родился...»

Творчество Арсения Тарковского — великого поэта ХХ века — оказалось слишком объемным, чтобы получить достойное признание и у себя на родине, в Украине, и в России, где он прожил большую часть жизни.

Тарковский по своим корням многонационален, в его родословной: поляки, украинцы, русские, но он на самом деле не принадлежит ни России, ни Украине — он принадлежит Времени. Поэту принадлежит мир, ему принадлежит Слово, которым он этот мир преображает.

Арсений Тарковский — не официозный поэт

На протяжении многих лет его замалчивала официальная критика, потому что при социализме поэты, писавшие о тайнах Времени, о Вселенной, о Боге, были не нужны, даже опасны. После смерти Арсения Тарковского в 1989 году (не взирая на государственную премию 1989 года за сборник «От юности до старости») он по-прежнему остается в тени. По словам его дочери Марины Тарковской, Арсений Александрович, как представитель трагедии своего времени, продолжает расплачиваться за утраченную преемственность в культурной традиции.

Трамвай грохотал.
Александра задумчиво рассматривала свои потрепанные джинсы, размышляя, пристрочить ли к ним понизу цветную тесьму, расшить ли бисером, или им уже ничто не поможет.
А Данька во все глаза смотрел на дядьку напротив - дядька только что оторвал себе большой палец и приставил обратно. С серьезным и немного рассеянным видом, будто бы откручивать в задумчивости пальцы – для человека самое обычное дело. Был он немного похож на чудаков, о которых часто рассказывала Даньке мама – тех, что играют на скрипках по чердакам, теряют волшебные шляпы и все такое прочее. Длинные седые волосы почти касались воротника черного пальто, возле рта пролегали две резкие морщины, а глаза сверкали как обыкновенно сверкают льдинки, когда смотришь сквозь них на небо. Завладев Данькиным вниманием, он невозмутимо открутил себе мизинец, приставил обратно и подмигнул.
- Еще, – чуть слышно попросил Данька.
- Здесь обилечено? – злобно спросила подошедшая женщина со старушечьей сумкой.
Александра царственно протянула мятую десятку, пассажир напротив заплел пальцы косичкой и сделал вид, что не может расплести.

На сцене тот, чей голос зритель ждал.
Не рифмоплёт, не страстный прокламатор.
Поэт! – кого встречает полный зал.
Литературы подлинный новатор!

Его полёт безоблачно-высок,
И яркий слог, как вещь, сегодня в моде.
(Но слава ждёт, чтоб выйти из-под ног –
Непостоянна мода по природе).

Минует век… Его не сыщешь след
Среди столпов, что классиками стали.
Рассудит время здраво: был поэт
Оригинален, но не гениален.

12.06.2010 г.
 

Рита всегда гордилась своими родителями. Вернее, любила их. Ей нравилось в выходные дни гулять по городу с папой и мамой. Они ходили по Набережной, а потом непременно заглядывали в детский парк, где играла музыка и взмывали в небо лодочки качелей и кабинки «колеса обозрения». А еще там продавали замечательный пломбир в вафельном рожке, сверху облитый хрустящим ломким шоколадом. И встречные прохожие с удивлением оглядывались на двух уже немолодых людей, которые вели за руки резвую, весело смеющуюся девочку, и при этом сами улыбались. Они казались воплощением радости, запоздалой, и потому особенно желанной.

Но радость всегда сменяется утратами. Первой утратой Риты стала смерть отца. Он был хирургом. Причем одним из лучших в городе. Не только оттого, что Михаил Степанович имел большой врачебный опыт и искусные руки. Но еще и потому, что, в отличие от многих своих коллег, за долгие годы работы он не ожесточился сердцем, не утратил способности сострадать даже тем, кто не жалел его самого.

Деревья в тумане,
Как буквы на белой странице.
Длинная строчка стоит
Вдоль невидимой речки.
Нет ни конца ни начала.
Бог ли окликнул?
 

Удержи мою душу свечкой,
Протяни мою песню речкой,
Укроти золотой уздечкой
Мое жаркое сердце,
Господь.