Омилия

Она сияет шёлком честности,
Пылает пурпуром стыдливости;
Над ней венец душевной вечности
И столь желанной Божьей милости!
Она безропотно невестилась,
И вот плывёт уж в сане матушки:
Бог милосерден — с милым встретилась,
Теперь пойдут, пойдут ребятушки!..
 

Горе луковое

С буквой "эр" Полина в ссоре
Все свои пять лет подряд.
"Ах ты, луковое горе!" —
Мама с папой говорят.
"Вы — чесноковое ГОЛЕ,
Вы НЕПЛАВИЛЬНО слова
ГОВОЛИТЕ, а не Поля...
ЛАЗВЕ Поля не ПЛАВА?"...
Бабушка на именины
Подарила ей... иглу —
По желанию Полины,
А она ревёт в углу:
"Я ПЛОСИЛА не иголку,
А ИГЛ-Л-ЛУ, ИГЛ-Л-ЛУ, ИГЛ-Л-ЛУ!
Нет, от вас не будет толку,
Если я не помогу"...
Поле, плакавшейся слёзно,
Удивилась вся семья,
Изрекла она серьёзно:
— Гор-р-ре луковое я!

Сворачивается небо.
Ангел безутешно
По нас рыдает и лепечет
Огненным глаголом.
Как неизмеримо
Время умирает.
 

Как печально без покрова.
А это умиранье
Без часа и без формы,
И без грядущего числа
Под скрежет сфер.
Любовь возобновится,
Когда не будет нас.
Ангел безутешно…
 

О, если бы произносить слова
Душа умела!
Она б не стала тосковать,
Она бы пела.

О, если б в слабом голосе нашлась
Пружинка чуда!
Она бы музыкой взвилась
Из ниоткуда.

О, если бы немое сердце вдруг
Заговорило.
Оно б не тратилось на звук,
Оно б любило.
 

Хладный кленовый лист
НА душу пал мою —
Крепок, багрян и чист...
"Господи! — я молю, —
Это Твой зов, Твой глас?
Или ответ держать
Близишь Ты судный час,
Ибо обрыдло ждать?
Каюсь, тяжки грехи —
Не пожелать врагу...
Вот допишу стихи —
Ну хоть одну строку..."
 

Врач-невролог Нина Сергеевна Н. предвкушала скорый отпуск. И раздумывала, где бы его провести. Надо сказать, что большинство ее коллег ездили отдыхать за границу: кто в Египет, кто в Турцию, а кто и в Европу: в Италию, Испанию или Грецию. После чего возвращались оттуда с ворохом впечатлений и обновок, которыми потом наперебой хвастались друг перед другом. Конечно, Нине Сергеевне очень хотелось выглядеть не хуже других, и, хоть недолго, да побыть в центре людского внимания. С другой стороны, она, как верующий человек, считала себя не вправе заниматься шоппингом и разъездами «по заграницам» в ущерб «единому на потребу». Куда полезнее для души было бы отправиться в паломничество по святым местам. Однако куда именно? Опять же: не прослывет ли она тогда среди коллег белой вороной? А может, поступить проще? И купить путевку в Израиль? Разумеется, она не будет с утра до вечера жариться на пляже, как прочие туристы, а посетит Вифлеем, Храм Гроба Господня, Горний Успенский монастырь и другие святые места, о которых до этого лишь читала в книжках… Иначе говоря, разумно совместит приятное с душеполезным.

1

Когда ты была маленькой, добрый Боженька великодушно обсыпал твое белое лицо мелкими-мелкими золотыми монетками.
Ты выросла, а золотинки остались прежними…
И вот наступила твоя весна. Однажды взошло твое солнце, и на лице твоем засияли веселые звездочки, и глаза твои заискрились радостью, и смешинки в них стали резвиться…
И сладостно сердце замерло, и душа зашелестела надеждами, надеждами, надеждами…
Надежды иногда наивны, но всегда светлы, если у Бога вымолены, ─ как вода родниковая. Иногда они не сбываются, но ведь и родниковая вода, случается, мутнеет. Проходит время, муть оседает ─ и вновь вода чиста и первозданна…
А в молельне твое лицо грустно белеет ─ словно печальная одинокая луна…

Памяти священника Петра Никулина, утопленного большевиками в камской проруби… (Место гибели священника находится между бывшей Куликовской дачей и храмом святого князя Владимира). 

Осыпаются сережки у березы
На весенний камский плес.
Родниковые струятся слезы.
И не видно солнца из-за слез.

Может, на какое-то мгновенье
Я отмерю девяносто лет назад.
И увижу сокровенным зреньем
Власть советскую у Царских врат.

Как большевики схватили
В алтаре священника Петра.
Привязали. Отпустили
Лошадь - по морозу со двора.

Лошадь била немощное тело.
Прокатила его вдоль Курьинских Дач.
И крестились бабы чуть несмело,
Над Курьей замерз их горький плач.

Стихло все. Метель пустила
Белых голубей на красное зерно.
Нет, не дали выкопать могилу -
Хоть в душе у палачей черно.

Лошадь встала и прядет ушами,
Церковь видно из оврага у моста.
Не вернут Петра – утопят в Каме
В проруби морозной за Христа.

Посвящается простым солдатам той войны...

Он шел дорогами войны,
Солдат России, воин мира,
И долгожданной той весны,
Он нес неведомую силу.

Он видел боль земных пожарищ,
И женщин русских слезы знал,
Со всем страданием товарищ,
Он эту боль в себя принял.

И с этой болью став родными,
Он мерил землю не огнем,
А сердца чувствами простыми,
Со светлой верою вдвоем.

Когда же трудно очень было,
Он доставал свою гармонь,
И все, о чем мечталось, жило
В той песне, рушившей огонь.

Таких, как он, немало было,
Солдат простых одной войны,
И часто встречей с милой жило
Их сердце, ждавшее весны.

Деревни, люди, города,
Он помнил сотни ликов милых,
И в старых песнях, как тогда,
Мы слышим их святую силу.

Он шел дорогами побед,
Солдат-герой, уставший воин,
Он нам, потомкам, дал ответ
За что он Славы той достоин!
 

Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа.

Сегодня мы воспоминаем времена, когда от наших сродников, близких, предков потребовалось величайшее мужество и решимость исполнить заповедь Божию — «блажен иже положи душу свою за други своя».

Перед лицом фашистской агрессии людям пришлось отказаться от личного счастья, спокойствия — ради того, чтобы и мы с вами, и наши внуки и правнуки имели свободу, имели жизнь. Ради того, чтобы мы могли выбирать сами тот путь, который приводит человека туда, куда возжелает он сам. Кто хочет веровать Господу и ходить в храм — те и могут ходить. Кто-то хочет жить без Бога, но, может быть, по человеческим заповедям, пусть несовершенным, но все же хоть как-то близким сердцу человека, — и он может так жить.

Если бы фашисты пришли к власти, что бы ждало нас? Жесточайший геноцид. Мы превратились бы в рабов, ни в чем не свободных, которые служили бы своим господам ради куска хлеба.

Все меньше Вас приходит, ветераны,
На митинги к могилам дорогим.
Все чаще нам приносят телеграммы:
«Болеем, уж простите, помним, чтим».
И тем с годами горще Ваши слезы.
И Ваша память злее и верней.
Простите, что мы дарим Вам не розы,
А похоронки Ваших сыновей.
Солдаты, старой гвардии солдаты,
Десантники, пехота и стрелки.
Вы помните бои и медсанбаты.
Жестокие бомбежки и штыки.
И маленькую девочку с цветами,
Что пела Вам в окопе о весне.
Солдаты, старой гвардии солдаты,
Рассказывайте людям о войне.
И вот минута скорбная молчанья.
И с нами те, кого давно уж нет.
Минута единенья, пониманья.
Что, кажется, скорбит весь белый свет.
Но в небо сыплет жаворонок трели.
И все сильнее неба синева.
И пусть сейчас все раны заболели.
Давайте жить, на улице весна.

В 1852 году А.Потехин сближается с «молодой редакцией» журнала «Москвитянин».

В своих воспоминаниях писатель об этом рассказывает: «Бывши в Москве, я познакомился и сошелся с кружком молодых людей, составлявших так называемую молодую редакцию «Москвитянина». Это были Григорьев, Эдельсон, Филиппов и среди них, не как центр, но как предмет общего в то время поклонения, почти благоговейного обожания А.Н.Островский. Я читал в этом кружке мои первые беллетристические опыты и мою первую драму… и был благосклонно и дружелюбно принят в их среду».

«Придите ко Мне все… и Я успокою вас» (Матф. 11, 28)

Боль уйдёт, останется рубец
От сгоревших чувств, наверно лишних…
Пережить, смириться, наконец,
И обнять судьбу под старой вишней.

За спиной останутся слова,
Те слова, которых вечно мало.
И стихи мои, как острова,
Где душа пристанища искала.

Не нашла, увы, пора остыть
И очнуться в нужную минуту,
Чтоб всерьёз лететь, бежать и плыть
По давно известному маршруту,

У Любви Небесной быть в долгу,
Ничего о будущем не зная,
Через «не хочу» и «не могу»,
Всё пройти, себя не предавая.
2011

Месяц Ноябрь вышел из лесу на берег речки и стал ожидать своего брата Декабря. Было холодно, уныло и неуютно — как всегда бывает поздней осенью. Моросил мелкий противный дождь, и брат Ноябрь, вымокший до нитки, зябко поёживался. Он в последний раз окинул взором округу — всё ли сделал за время своего правления? Низко-низко, почти над самой головой, тащились вдаль мрачные отяжелевшие тучи; вода в речке была тёмной и холодной; деревья стояли голые, погружённые в долгую спячку, только сосны и ели оживлённо переговаривались между собой в ожидании своего звёздного часа — снежных сугробов, весёлых метелей и трескучих морозов; где-то в глубине леса лениво перекаркивались нахохлившиеся вороны.
"Славно я поработал, — удовлетворённо подумал Ноябрь. — Брат Декабрь будет очень доволен".
В это время из-за речки дохнуло холодом, с присвистом подул ветер и дождь прекратился.
— Э-ге-ге-ей, братец, здравствуй! — услышал Ноябрь.
На противоположном высоком берегу стоял румяный молодец в валенках, шубе, рукавицах и, приложив ладонь к глазам, осматривался окрест. Это — Декабрь.

Поработала над текстом, кое-что изменила по нему, подправила стилистику. Решила выложить к великому празднику Победы..

Раннее утро 22 июня 1941 года было ясным и полным прохлады просыпающейся природы. Лес чуть поодаль от крепости, шелестел листвой, живя своей жизнью, полной трепета и желания оторваться от земли и пуститься в путь по дороге, пролагаемой невидимой рукой ветра, дороге, стремящейся объять все пространство сразу и во всех направлениях. Неровная равнина перед ним, укрытая зеленым ковром чуть подсушенной от жары травы, была наполнена гомоном тысяч насекомых, уже проснувшихся в этот ранний час. До горизонта вела дорога, словно бы упираясь в небо, еще полное звезд, но уже готовое к восходу светила.