Омилия

На лицах людей выходящих плотной толпой из зала было какое-то одинаковое глуповато-удовлетворённое выражение. Лица были красные, разгорячённые, солидные мужчины вытирали потные лбы платками, дамы обмахивались веерами. В фойе стоял гул человеческих, бессвязных голосов, хорошо уловимый запах человеческого тела, смесь разных парфюмов и алкоголя. Толпа оккупировала гардеробную, шла битва за шубы, пальто и куртки.

Какой-то полный не старый мужчина, видимо ещё находившийся под воздействием, только что завершившегося концерта, периодически начинал хохотать, не худенькая его половина укоризненно шикала на него; мужчина замолкал с лукавым выражением лица, прикладывая к губам палец, но через некоторое время опять прыскал в кулак и начинал хохотать. Со стороны он выглядел бесноватым, но люди смотрели на него с улыбками, понимающе переглядываясь.

Наконец толпа стала вываливаться на проспект, часть людей двинулась к метро, часть к остановке такси, часть устремилась к своим машинам, оставленных в ближайших переулках. Было холодно, сыпал колючий снег.

Вышло солнышко, всем улыбается,
Я трясусь, как последняя пьянь.
Может кто-то сегодня покается?
Каюсь, Господи, каюсь, я дрянь…

Не входите в моё положение,
Не жалейте, не надо, прошу.
В первый раз не хочу продолжения,
Мне приснилось, что я не дышу…

Бесконечная чёрная линия
Спорить поздно: во сне ты немой…
Утро – царство молочного инея,
Вижу, чувствую. Значит живой.
2011

Кормилице небесным молоком
О.С.

Сердце моё разрывается
от горя и счастья,
но побеждается нежностью.
Ты говоришь мне:
«Тише, тише...»
И крик становится тишиной,
а тишина — птицей,
чтобы подпевать тебе:
«Тише, тише...»
Громко, очень громко
звучит твоя тишина —
громче страха.
Я прорастаю в тебя,
как в небо:
тихо-тихо.

Желтые листья стучат в окна храма. Синее небо отражается на ликах святых, и огоньки в лампадках едва заметны из-за яркого солнечного света. Осень.

Устав от понесенных трудов, отец Петр присел отдохнуть на своем любимом месте возле иконы Богородицы, подаренной храму монахами Почаевской Лавры.

К церковной лавке подходит женщина, чтобы подать записки на ближайшее Богослужение. Она берет листочки бумаги, ручку и останавливается, задумчиво глядя на дежурную Пелагею, потом начинает говорить о том, что не знает, как поступить в ее ситуации.

Пелагея, за многие годы служения в храме научившаяся слушать, не торопиться давать советы, и женщина начинает свой рассказ.

День лазоревый погас
Резко. Дело к ночи.
«Чайф» с «Алисой» про запас,
На душе – не очень…

Вместо неба – чёрный крем,
А под небом пусто.
Завтра – тысячи проблем,
А вот сил – не густо.

Позолоченное бра,
Свет у изголовья…
Кофе крепкий до утра –
Вредно для здоровья.

Пляшут тени на стене,
Словно чьи-то знаки
Тёмно-серые, из вне,
Может просто враки…

Только сердце оборвёт
Внутренние споры –
Тут же радость пропадёт,
Будто в доме воры…

Видно это неспроста.
Подлая засада…
Вспоминаю я Христа,
Лишь когда мне надо…
2011

если захочешь –
можешь отдать все регалии
все что устало в тебе но не просит свободы…
если сумеешь
остаться собою – и далее –
быть еще тише и проще чем травы и воды

как пояснить тебе
как дошептать до сознания –
слышишь ты внутрь иди по проселочной
слышишь не страшно
не то вовсе страшно… названия
нет этой правде – ее не разложишь по полочкам

просто – поверить
без тестов сомнений и вольностей
внутренний мир непонятен на первый лишь взгляд
там – человек
не муляж не набор непристойностей
все настоящее – чистого золота клад

веришь – там радость
сады и долины и холмы там
мир благодатный – по Слову нанизан на нить
самое главное –
не отыскать в себе омута
горнего света в душе отраженья хранить
 

Мы в ответе за тех, кого приручили.
Маленький Принц

В воскресение вечером иду с пруда в деревне и тут к моим ногам выкатывается серебристый клубок с глазами-звездочками.
— Ты кто?
Клубок повизгивает и виляет хвостом. Я нагибаюсь.
— А чей?
Глаза-звездочки смотрят так доверчиво, что я не удерживаюсь и беру клубок на руки.
— Как мой?!
Шершавый язык лижет нос, щеки, губы. Щекотно. Пахнет молоком и жженой резинкой, щенятиной.
Я смеюсь: мой-мой!

 Стихотворение, доработанное с учетом замечаний...

Я молилась сегодня украдкой
О мирском и небесном пути,
и казалось мне вечной загадкой 
как по небу голубка летит.

Я молилась, припав на колени,
Перед ликом живого Христа,
Под церковное тихое пенье
Опадала с деревьев листва.

Я молила о счастье и доме,
О чужих и родных мне краях,
А туман с предутрассветною дремой,
Дымкой белою спал на глазах.

Я шептала о светлой надежде
Обрести долгожданный покой,
Став такою любимой, как прежде,
Став навечно твоею женой...
2009

Азартный дух, игра, столы, жетоны,
Сто миллиардов мелочных тревог…
У каждого в душе свои драконы –
Невидимый и сладостный мирок.

Я не игрок, играют от безделья,
Открыв, отнюдь, не тощий кошелёк.
Но по утрам словесной акварелью
Раскрашиваю день мечтами строк.

Мои мечты лучами, облаками
В дождях обильных летних и ветрах
Над краем с благодатными местами,
Где город в разноцветных куполах.

И деревянный дом со старой печью
Я вижу в незаброшенном селе.
Священника с простою русской речью,
И тянет, как магнитом, к той земле.

Там яблони с налитыми плодами,
Кувшинки в чистой маленькой реке,
А в белой шляпе женщина с цветами
В красивой лёгкой ласковой руке…

Я зажигаю свет в уединенье,
Когда не пишешь песен на заказ.
И счастлив от прилива вдохновенья,
И от больших миндальных синих глаз.
2011

Одним летним жарким днём прилёг волк Проша, так зовут волка в нашем лесу, в тенёк под дубом раскидистым и стал вслух рассуждать:
– Надо мне делом заняться. А то, что получается? Все звери делом заняты. Ёж Ежович лесных жителей лечит. Бобёр Бобрович дома строит, мебель разную удобную для зверей мастерит. Белочка Умелочка шишки собирает, да орешками всех угощает. А Косолапыч? Так он на все руки мастер! За что ни возьмётся – всё у него выходит хорошо. Один я бегаю с лисой Огнушкой по лесу да ничем стоящим не занимаюсь!
Тут листочки на дубовых веточках зашелестели. Сорока Белобока объявилась. С ветки на сучок перелетела, к волку ближе села:
– Правильно надумал, Проша! Пора делом заняться! А то вы с лисой на весь лес известные бездельники!
Обиделся волк, на слова Белобоки, но виду не подал:
– Нас бездельниками называешь, а у самой любимое занятие трещать без толку!
– Не трещать, а новости разносить! – остановила его сорока, – не даром меня лесным почтальоном прозвали! А ты-то на что гож? Кур для лисы воровать?

Ах, вы милые строчки-рыдания,
Дней-ночей вдохновенных старания.
Как - случайно, по воле капризной -
Появились, как свет, в моей жизни?

Воплотились и с домом расстались.
Лучше б мыслями там оставались?
Из обители тихой - в изгнание.
Вам такое дано послушание?

Вы ж, как сироты, вдоволь намаетесь,
По приютным домам наскитаетесь.
В лучшем случае вас пожалеют,
Но теплом очага не согреют.

Вам и мне есть одна лишь дорога.
От порога идя до порога,
Вечно вдаль устремляться к ответу:
Где ты, Царствие Божие, где ты?

(Автор убедительно просит отличать речь «от автора» от речи и впечатлений лирического героя, а так же не воспринимать как оскорбление или пренебрежение некоторые неблагозвучные слова, имена и выражения. Мата в тексте нет.)

     Имени своего она не запомнила — малая ещё была. А потом её стали звать Чуня — хорошее имя, ласковое, как на такое не отзовёшься? А надоест, можно и поменять — Масяниху в прошлом году звали Машка. Только добавляли — «толстая», потому что была ещё одна. Сейчас Масяниха была совсем не толстая, а худая-прехудая, и Оська-Трипер говорил, что она скоро помрёт. Только зря переименовывали. Масяниху было не жалко — а чего жалеть, если она уже и так старая. Она Масяниху спросила: «Ты старая?». А Масяниха ответила: «Нет». И ещё много чего ответила, но Чуню не убедила, потому что проговорилась о своих сорока годах. Конечно старая. И кожа у неё красная и морщинистая — такая только у старых и бывает. «А сколько мне лет?»  — подумала Чуня.

Есть ещё: (больницы, не больницы?!),
Где людей считают как скотов.
Там врачи-пластмассовые лица –
Не врачи, а кучка подлецов.

Они шарят взглядом по карманам,
Изрыгая перечень услуг.
Этим сукам всё «по-барабану»,
Отморозки с глазками хапуг.

Стен кривых подкрашенная ветхость,
Батюшки на милость тут скупы.
Божий иерей сегодня – редкость,
В большинстве – случайные попы…

Надломилось сердце, опустело.
Как держался, знает только Бог.
Две недели – просто беспредела,
И никто, никто мне не помог.
2011

Дед Мороз застенчиво улыбался из-под огромных круглых очков. Он был очень хрупким, с сутулыми плечами, тихим голосом и пушистой белой бородой.

«Здравствуйте, дети!»

Дети удивленно смотрели на него и молчали.

«Здравствуй, дедушка!» — поторопилась ответить воспитательница — высокая статная дама в яркой блузке.

«А я к Вам на Елку пришел!»

Дети молчали и разглядывали дедушку.