Столичные были
Поэма
1.
В полутёмном переходе —
Жизнь, пленённая в штрих-коде.
Суета, как пенопласт.
И, хотя не наш он вроде,
В нас живёт Екклесиаст.
Очередь полуживая,
Переход весь заполняя,
Вспениваясь, как ситро,
По мобильникам болтая,
Поглощается метро.
В день погожий Боря с Таней,
По корзинке взяв с собой,
Побежали за грибами
В лес по тропке луговой.
Вот и лес, шумят листвою
Здесь столетние дубы.
За кустами и травою
Где-то прячутся грибы.
Заглянули за пенечек –
Там, как в книжке на картинке
Белый прячется грибочек.
Ну-ка, марш скорей в корзинку!
Растворяясь в тоскливой безбрежности
Серых мыслей, в безлуньи ночей
Разрываясь и воя от грешности
Надоедливых, глупых речей,
Распластавшись душою истерзанной
В пустоте, заглушив немоту
Наготою печали, над бездною
Пыльных грез, обрести чистоту
В откровеньи дождя стихотворного,
Спрятав сердце от песен борьбы
В нежный слог, быть игрушкой притворного
Палача и тирана - судьбы...
Осень – ты подруга дум,
Или нежность стылой речки,
Здесь листвы опавшей шум
Словно шепот. Из-за печки
Не видна река – и пусть!
Полнозвучность вод излечит
Пустоту души и грусть.
Догорая, тают свечи,
Догоняя волны – спят,
Звезды зонтиком небесным,
Укрывают мир опять.
Не уснуть мне, бесполезно,
Не сомкнуть глаза никак.
Сердце полнится тоскою,
Но не той, что за пятак
Забирают у покоя,
А тоской по Небесам,
Где полёт подобен сути,
Неразменной по часам
Наших будней, где как ртутью
Разбегаются слова.
Так похожи на намеки:
Полусуть, полумолва,
Что ложатся в полу строки.
Но тоску не обмануть
Полунебом синей выси,
Там Господь, и в этом суть,
Что от дольнего возвысит.
Раскрыто Небо предо мною,
Великой книгой бытия.
Стою я, Боже, пред Тобою -
И как же мал, ничтожен я.
Молчу я, глаз поднять не смею -
А сердце пламенем горит
И благодатью душу греет:
Со мной Господь мой говорит.
Прости мне, Боже, недостоин
Прикосновенья Твоего
Я нерадивый, жалкий воин
Не сокрушивший ничего.
В душе, грехами уязвленной,
Я благодати не стяжал,
И, покаяньем обновленный,
Я снова плоти угождал.
Нечист стою я пред Тобою...
Но велика любовь Твоя!
Меня касаешься Рукою,
Чтоб чище становился я.
2006г.
Собираем чемоданы –
Едем к морю с папой, с мамой.
Увидал в окошко я
Реки, горы и поля.
Что синеет там большое,
Будто небо голубое?
Это море нас встречает
Шумом волн и криком чаек.
С папой мы идем купаться –
Плавать, брызгаться, плескаться.
А потом построим с мамой
На песке огромный замок.
Но пора и возвращаться,
Грустно с морем нам прощаться.
Пусть оно нас подождет,
Мы приедем через год.
Заседание поместного церковного собора, проходившего в городе Синуессе шло своим чередом. Впрочем, в отличие от предыдущего подобного собора, присутствовавшие на нем епископы и священники не устраивали бурных дискуссий из-за очередного вопроса, по которому они расходились во мнениях. Ибо на сей раз им было не до споров: совсем недавно в империи началось гонение на христиан. Разумеется, это было всего лишь очередное гонение — христиан преследовали и прежде, начиная со времен печально знаменитого Нерона. Однако на сей раз оно было столь жестоким, как никогда прежде. Похоже, нынешний император Диоклетиан решил стяжать себе славу самого ярого преследователя тех, кто верует во Христа. Рассказывали, что в Риме лишь за минувший месяц было убито около семнадцати тысяч христиан, включая женщин и детей. А перед тем, как казнить, их подвергали жесточайшим пыткам, одни рассказы о которых внушали ужас…
Иссушило Душу безразличие, обжигая лучами самолюбия. И пошла Душа, свободная от милосердия, блуждать по лабиринтам земной скорбной жизни.
Встречая одиноких странников, Душа смотрела пустыми, равнодушными глазами на измождённые непосильными трудами лица и только раздражалась от неказистого вида страждущих путников.
Когда кто-то кричал от невыносимой боли, Душа думала, что это ветер протяжно завывает в трубах.
Друзья щедро одаривали Душу своей искрящейся радостью, но, опьянённая самомнением, Душа принимала этот дар как должное.
Кто-то горестно плакал, взывая о помощи, но Душа давно забыла что значат эти солёные слёзы горя, ведь в самой Душе давным-давно иссяк источник сопереживания и не осталось ни одной слезинки...
С годами лабиринты суровой реальности становились всё сложнее и опаснее. Душа спотыкалась о собственные ошибки и, извергая злобные флюиды, продолжала свой путь.
«Се, лежит Сей на падение и на восстание многих в Израиле и в предмет пререканий, - и Тебе Самой оружие пройдет душу, - да откроются помышления многих сердец». (Лк 2, 34-35).
Как скромнá Ты, о, как Ты смиренна!
Светлый Луч в царстве грешных людей.
Непорочна, Пречиста, Нетленна,
Нет Заступницы ближе, родней!
Ты в тени Превосходного Сына,
Но сияешь Ты даже и там!
И тому есть простая причина:
Сын Безгрешный спасенье дал нам.
Обо всех Ты печёшься с заботой,
Знаешь каждого боль и нужду.
Материнской незримой работой
Сеешь мир и стираешь вражду.
Мы в долгу пред Тобой неоплатном,
Но не требуешь Ты и долгов.
Добротою Твоей необъятной
Расстилаешь над нами покров.
Сердце нежное острые стрелы
Беспощадно пронзили Тебе –
Семикратно, жестоко, умело,
Но была Ты готова к беде.
Неземные страдания, муки
Претерпела и Ты, и Господь.
Приняла в Материнские руки
Со Креста измождённую Плоть.
Горе, когда чего-то нет. Нет, к примеру, как в песенке поется, в преддверии зимних холодов ни «теплого платочка, ни зимнего пальто». А у нас нет национальной идеи. Ее сегодня почти ни у кого нет. Но нам надо о себе подумать и с собой разобраться. Итак, национальной идеи нет. Может быть, была когда то, а теперь нет. А может, и не было никогда. Так себе, были разные идеи, более из разряда «шапками закидаем». В том числе были и те, что претендуют на имя национальной.
Было время – и над миром Слово
Отрезвляло злые племена,
Падало сияющим покровом
На простор дороги, где весна
Наступала тихо на пределы
Диких стран, забывших Благодать,
Отделяя мертвые плевелы,
Для того, чтоб страждущих принять.
Но бывало - приходила глупость,
Правила завещанный Закон,
Отмеряя сумрачную скупость,
Словно щедрость для земных племен.
Было время... но живое Слово
И в длину и вширь пронзило жизнь,
Это Слово – Бог, и в том не нова
Правды суть, чья так далЁка близь.
Ее заботы принимая,
Ты жил привольно, без хлопот,
В копилку сердца собирая
Беспечность жизни каждый год.
Она, порой изнемогая,
Просила, гневалась любя,
А ты, всерьёз не замечая,
Любил по-прежнему себя.
Тихо в келии моей,
Теплится лампада,
Теплится молитва с ней...
Что еще мне надо?..
Полюбили друг друга Пёс и Кость. Крепко полюбили!
Слова ласковые друг другу говорили — постоянно, глаза боялись отвести — вдруг любимый растворится в воздухе, как привидение, и сказка кончится.
Бывало, часами смотрят друг на друга неотрывно и любуются — не налюбуются, радуются — не нарадуются. Наконец, решились они навеки связать свои жизни в одну. Не мыслили они больше себя один без другого.
Жить мне приходилось на территории редакции. Не так, чтобы здорово, но выбора пока не было. Кухня была одна на всех, квартира ведь — бывшая коммуналка. Ее купили в начале девяностых, когда цены на недвижимость в Москве были смешными. Теперь ситуация менялась: экономить старались на всем. Зачем заместителю главного редактора снимать отдельную квартиру? Пусть живет при редакции, благо свободная комната есть. Поначалу я не спорил: интересы дела. Прочие сотрудники издательства готовили на кухне обед или кофе, я — завтрак, обед и ужин.
Но постепенно суета московская начала себя проявлять. Люди приходили постоянно, днеми ночью. Часто — без приглашения. Иногда и люди были неизвестные, которым самим было несовсем понятно, зачем они сюда пришли. И асболютно неинтересно, хотят их тут видеть или нет. Такие наступили времена, такими остались нравы.
С новыми сотрудниками редакции я свыкался с переменным успехом. С моим тезкой, добрыми отзывчивым парнем, я подружился сразу. Он потом неоднократно помогал мне и выручал в трудных ситуациях.
Стих нерожденный,
только зачатый:
уж окрыленный,
но не начатый;
с сердцебиением,
но не на строчках;
уже во чреве,
уже сыночек.
Уж не покинет —
бьется во чреве своей ладошкой,
стих нерожденный
родиться хочет.
Между стихотворением и деревом та же разница, что между ручьем и взглядом.
Ни мыльных пузырей, ни свинцовых пуль. Настоящее стихотворение должно быть незримым.
Учись у родника, который лихорадит ночные сады, и никто не знает, когда он смеется и когда плачет, когда начинается и когда кончится.
На перекрестках пой вертикально.
Не лишай стихи тумана — иной раз он убережет от сухости, став дождем.
Строение и звучание слова так же таинственны, как его смысл.
Никогда ничего не объясняй и не стыдись равного трепета перед бабочкой и бегемотом.
Русь исконная, как же тебя
Обрести мне в печальную лиру,
Ненароком порой — для себя
Оставляю я память. Над миром
Пролетал светлоокий орёл,
Покрывая крылами — юдоли,
По которым, обласканный — брёл
Как предвестник горючей неволи
Странник времени или монах,
И просил за исконную — с болью,
Но гремели слова, словно страх
Для Орды Золотой. И по полю
Разлеталась трава — как печаль,
Бередила славянские души,
Но крепчала исконная сталь,
Та, которой булат не задушит.
И вставала, вставала страна,
Не на схватку — на бой за свободу,
За исконную Русь, что одна
Так едина простому народу.
Произошло событие мирового значения: рыжая хохлатая курица снесла яйцо. О том, что так оно и есть, свидетельствовало громкое, на весь птичий и хозяйский двор, кудахтанье несушки.
Речь пойдет о ТВОРЧЕСТВЕ, СУДЬЯХ и ЛЮБВИ К БЛИЖНЕМУ. Человек создан по образу и подобию Божию, а значит, способен творить. Каждый человек, все люди. То, что у человека, как говорится, на языке – плоды его словесного творчества, ведь не все время мы пользуемся цитатами, в основном сами конструируем предложения. Практически все люди с рождения имеют дар слова. Сначала говорят приблизительно одинаково и одно и то же: мама, папа, баба, хочу, дай… Потом происходят чудеса: кто-то начинает писать стихи (первые неловкие – детские, юношеские), а кто-то в нежном возрасте такие простые и добрые слова, как папа и мама, исключает из лексикона и переходит на сугубое сквернословие.
