Начало праздников священных
И к благодати вечной дверь,
И воплощенье откровенных
Пророчеств, что родится Дщерь –
Всё это к рождеству Марии
Относит Церковь – Божий Дом.
Она – Вместилище Мессии –
Узнает позже мир о том…
Ну, а пока, в тоске о чаде,
Иоаким и Анна ждут.
Как о Божественной награде,
Надежду в сердце берегут.
Иоаким был знатным мужем:
С Давидом он родство имел.
Пред Богом праведен, послушен,
Ждал чадо он, роптать не смел.
Религия моя - живёт в миру...
Как луч в траве... как лужа на дороге...
Как в пище соль... как сосны на ветру...
Немного в ней, наверное, о Боге.
Она поёт журчанием ручья
И, вьюгою - над русскою равниной...
Она моя... и всё таки - ничья...
Хоть связана со мною пуповиной.
Продолжение.
Начало см. «Празднование Великой и Страстной Пятницы в Богослужении»
Как мы заметили в приквеле к этой статье — «Богослужение Великой Пятницы» — службы этого праздника получили развитие в Иерусалиме.
Святая Земля имеет особое отношение к Великой Пятнице, поскольку там и произошли события, отмечаемые в этот день. И ежегодно десятки тычсяч паломников едут в Иерусалим на этот праздник, являющийся государственным во многих странах мира. Это отражает ценность и важность Великой Пятницы в сердцах многих народов вокруг света. Палестинские христиане тоже соблюдают Великую Пятницу и приезжают в Иерусалим, насколько им дозволено Израильским Государством. Поскольку они — жители Святой Земли с древных времен, их праотцы сочинили и хранили Ветхий Завет, настойчивость их веры, вопреки препятствиям, подтверждает христианское толкование пророчества. Палестинские христиане получают особое внимание в богослужении этого праздника.
Право слово - лишь строго на «Вы»,
Ураганами злыми, метелями,
Обрывают друг другу чубы
Неба чада с крестами нательными.
Хуже, чем тот монголо-татар
Рубит голову морок адовый:
Из-за правды Твоей (даже так)
Брата брат именует гадиной.
За грядой холмов священных мне дышать намного проще…
Отутюжена ногами, мириадами сапог
Эта тропка меловая, что ведет меня сквозь рощу,
К месту, где стоит незримо храм величественно строг.
Сердце бьётся и трепещет от предчувствия и света…
Ни души, но только свечи до сих пор ещё горят,
Где застывшие деревья внемлют солнцу безответно,
Там молитвой наполняясь, я стою у алтаря.
Здесь присутствие Святого вся природа осязает,
Здесь легко освободится от мирских проблем и зол.
Боль проходит, только радость упивается слезами,
И молитва тонет в сладкой песне монастырских пчёл.
Вышла зелень из всех берегов,
Путь не близок до отчего дома,
И закат краснощёкий без слов
Из небесного льётся проёма.
Прячет поле ромашковый взгляд,
Вдалеке, словно волны, овраги,
Напиталась дождями земля,
Расстилаясь цветными коврами.
Созревают алмазы веков,
И петляет мой путь незнакомо.
Вышла зелень из всех берегов…
И шагаю с молитвою к дому!
2011г.
Предисловие
— Прекратите записывать! — требование судьи.
Фрида Вигдорова не прекращает.
— Отнять у нее записи! — выкрик из зала. Вигдорова записывает. Иногда украдкой, иногда открыто.
— Эй, вы, там, которая пишет! Отнять у нее записи, и все тут!
Фрида продолжает упорно. Да и как же не писать, удержаться? Тут каждая фигура из Гоголя, Салтыкова-Щедрина или Зощенко. Заседатели, общественный обвинитель, судья. Что ни слово судьи — то образец беззакония, что ни слово обвинителя — то бессвязный рык воинствующего невежества. Что ни справка — то подлог. Судят литератора, а собрана аудитория, наименее подготовленная к восприятию литературы.
Жизнь — великий художник, но и ей редко удается создать явление такой выразительности, такой безупречной оконченности. Судят не кого-нибудь, а поэта, и не за что-нибудь, а за безделье, за тунеядство. На суде столкнулись две силы, извечно противостоящие друг другу: интеллигенция и бюрократия. Сила одухотворенного слова и сила циркуляра, казенщины.
Видит Бог, я не хотел писать эту книгу. Друзья много лет уговаривали меня сделать это, а я отнекивался, отказывался, убеждая их, что в моем теперешнем положении, «в сущем сане», это и неловко, и, главное, неизбежно несет в себе некий соблазн.
И все же я решил взяться за перо. Побудительной к тому причиной стали не столько уговоры приятелей, сколько многочисленные публикации, в которых мемуаристы искажают факты, где содержится ложь, а то и просто клевета на дорогих моему сердцу людей. Существует даже попытка изобразить саму Ахматову эдакой полубезумной старухой, которая на склоне лет окружала себя «мальчишками»...
Итак — «Легендарная Ордынка». Выражение это вошло в наш семейный обиход с легкой руки Анны Андреевны, впервые его употребил какой-то ее гость, иностранец, который описывал свой визит в дом моих родителей.
Мне был год, когда меня привезли на ту квартиру, и я прожил там до тридцати лет, так что словосочетание «легендарная Ордынка» для меня помимо всего прочего означает — детство, отрочество и юность.
"Бабаня! Бабаня!" - кричала я у перекошенной деревянной калитки.
Калитка была не заперта, но во двор я зайти не решалась. Знала - во дворе живет старая собака, которая хоть и не кусается, но уж очень лает, когда проснется. А просыпалась она всегда, если кто-то чужой заходил на её территорию.
"Бабаня!" - кричала я, нетерпеливо поглядывая на крыльцо деревенского дома. По двору бегали суетливые куры, а на крыльце сидел кот и лениво смотрел на меня.
"Бабааааня!"
"Иду-иду! - наконец, слышалось с крыльца.
Две иглы исполинского стога.
Мы - слова из одной древней песни.
Не землёю обвенчаны — Богом,
Знать лучом или вьюгами вместе.
Нам с тобой не расстаться, ты знаешь?
Нам свободно в обители тесной.
Ты лишь только на ноготь земная.
Я лишь только на волос небесный.
Власяница из конского волоса,
Вериги, полированные ношением...
Вот моё Тебе, слышишь ли, Господи,
Скромное подношение...
Было, знаешь, на девок зарился...
На дуэлях - с кавалергардами...
Честь, Отечество и...красавицы
С кружевными бАнтами...
Стыдно, Господи...Ох мне, иноку -
Отмолю суету налипшую...
Отодвину ночами длинными...
Может, выживу...
Облака, отражаясь в лужах,
Мягкой шкуркой шлифуют звёзды...
Каждый здесь для чего-то нужен...
Каждый в мир для чего-то послан...
Нам закон установлен свыше -
Он звучит в каждой птичьей трели!
Он в журчаньи ручьёв - ты слышишь?
Он в весенней звенит капели!
Каждый в мир для чего-то послан...
Каждый здесь для чего-то нужен...
Видишь - в лужах мерцают звёзды?
Видишь - в небо глядятся лужи?
Я устала от тяжкой ноши,
Что сплелась из моих грехов,
Видно нет на пространствах горше,
Чем сиротство души лихой.
Чем надежда без Бога в сердце,
Или вера в раек мирской,
Приоткрой же, Господь, мне, дверцы,
И прощением успокой,
Мой Бог, когда к Причастию иду,
С трудом великим сдерживаю слёзы…
Бывает, за окном бушуют грозы,
Реальность – даже хуже, чем в аду,
Но здесь, сейчас, в душе моей покой,
Ты так меня незримо утешаешь,
По милости грехи мои прощаешь,
И я склоняюсь в страхе пред Тобой.
Под кровом всеобъемлющей Любви
Вмиг отступают беды и несчастья…
Как дорог, важен краткий миг Причастья –
Ты преподносишь мне Дары Твои.
11.09.12.
Большой крест греха лежит на русском человеке…
Во время ночлега моего в одной избе был я самовидцем дикого мужицкого разгула. Пять человек красноармейцев вместе с хозяином — рыбаком Семеном и горбатым сыном его Петрухой глушило самогон. По совести говоря, мне бы уйти отсюда надо, но я остался. В русском разгуле всегда есть что-то грустное, несмотря на видимое безобразие его и содомство, и в разгуле этом чаще всего душа раскрывается… Почем знать, — раздумывал я, — может быть, понадоблюсь! Бывают же в жизни русского разгульника «смертные часы», когда он не знает, что со своею душою делать. В такие минуты ему утешитель надобен!
Красноармейцы — русские ржаные парни, широколицые да курносые. Когда трезвыми были они, то я любовался ими и думал:
— Хлеб бы им сейчас молотить, снопы возить, по деревенскому хозяйству справляться…
Слова у них жесткие, с выплевками, с матерщиной. Завидев меня в уголке, с каким-то злым харканьем спросили:
— Кто такой?
За меня ответил Семен: бродячий-де сапожник!
— А ну-ка почини мне сапоги! — сказал один из них.
Там, выше, на горе народ толпится.
Христос охрипший. Капернаум. Время оно...
Внимать ли истинам — колючим власяницам?
Зачем карабкаться? Есть принцип талиона.
Чеканя меч из ловко вывернутой фразы,
Сквозь пламя проповеди странной пятясь боком,
Как гвоздь суровый, справедливый и безглазый,
Я в кулаке сжимаю вражеское око.
Видишь - тут разбит сосуд души...
Собирай осколки осторожно...
Видимо, я очень согрешил...
Я неосторожен был, возможно...
Склеить бы - или спаять огнём...
Чтоб виток к витку... узор к узору...
Всё равно останутся на нём
Всё извивы моего позора...
Ну, а склеишь... Сколько не скобли -
Швы не зарастут по мановенью...
До черты последней довели
Жгучие желанья, к сожаленью...
Выхвачен, выброшен, ржавчиной съеден
День уходящий в дорог пустоту,
Звоном потерянной выцветшей меди
Режет судьба эту жизнь на лету.
Серым и черным покой разукрашен,
Будни мешая с промокшею мглой,
Делит прохожих на ваших и наших,
Встречные взгляды - на добрый и злой.
Эту грязь не отмоешь дождями,
Этот мир не застелешь ковром,
Ложь играет заманчиво с нами,
Снами ловит в пространстве ином.
Для кого эти тонкие сети -
Разлинованной жизни острог?
Погибают безродные дети,
Их не слышит отвергнутый Бог.
Так глупцы попадают в ловушки
Кукловода души - палача.
И ломаются судьбы-игрушки
В беспощадных руках ловкача.
1
Когда над горами стало уже смеркаться, в дверь заглянула уборщица.
— Олег Сергеич, домой пора! Чай поздно уже, да и мне надо прибраться.
Барышев покинул свой кабинет на втором этаже лабораторного здания, спустился по лестнице и вышел на свежий, пахнущий ранним снегом воздух. Снег пошел совсем недавно. До этого вечера почти два месяца стояла сухая морозная погода — сначала в конце осени, потом в начале зимы, в декабре. И только теперь, когда до Нового Года оставалось всего две недели, пасмурный вечер окрасился снежными красками, а земля стала похожей на только что загрунтованный белыми мазками холст — казалось, что какой-то неведомый художник приготовил ее к созданию огромной картины в холодной тональности. Снег не падал, а струился под жёлтыми фонарями тихо и медленно, мелкими хлопьями. Барышев шёл к своему дому не спеша, оставляя на тротуаре одинокий контрастный след. Такие вечера напоминали ему маленький городок под Петербургом, где очень часто и так же тихо шёл точно такой же декабрьский снег.
