Омилия

С тех пор как облетели последние листья с деревьев, каждое утро Танечка спрашивает маму: «Сегодня?». И получает в ответ лишь улыбку да выразительный взгляд.

А ведь уже во дворе лежит пушистым ковром снег, и по вечерам мороз рисует на стекле свои сказочные узоры. Уже на улице сверкают в витринах цветные огоньки, и в глазах у прохожих мелькает новогодняя радость. Уже, наконец, приехала погостить на праздники Танина бабушка. А у Тани дома нет елки!

«Нет, право, — думает девочка, как только просыпается. — Так можно и Рождество пропустить!».

Арка. Тополя. Крыши домов. Всё на месте. Кроме солнца. Все на месте, кроме солнца. Оно сдвинулось на метр правее. На целый метр. Не верите?

Тридцать лет назад солнце в девять часов вечера садилось прямо над водонапорной башней, что возвышалась тогда над молодыми березками. Мне было тридцать лет, когда я приехал жить в этот небольшой городок.

Что я с собой взял, когда уходил от жены снимать комнату? Небольшой чемоданчик с разным барахлом. Самое ценное, что в нем лежало: фронтовой бинокль — отдали сослуживцы отца, когда он погиб.

Маруся родилась в престижном районе Петербурга на улице Декабристов, рядом с Мариинкой. Правда, не в изолированной квартире, а в коммуналке.  Моя супруга  зовет её Марфой Ильиничной, в шутку иногда говорит, что Маруся девушка интеллигентная из хорошей, но обедневшей семьи. Маруся на Марфу Ильиничну реагирует, отзывается. Мать Маруси, Мурка,  которой уже не меньше пятнадцати лет,  каждый год стабильно приносит по 3-4 котёнка. Хозяйка Мурки никогда не думала стерилизовать Мурку, а если ей об этом говорят,  обычно возмущается: «Ещё чего! Животинушку  резать! Пусть рожает. Пусть хоть у кошек демография нормальной  будет. Людям бы так,— глядишь, и без гастарбайтеров обошлись бы».  Потом шутливо добавляет: « Мурке нашей пора уже материнский капитал начислять. Куда правительство смотрит?».

                     № 101
            «Уроки жизни – блаженства»
Блажен, кто в Господе свободен
От всякой суеты мирской:
Водовороту мир подобен,
Напрасно в нём искать покой.

Блажен наполненный слезами,
Как туча – влагой дождевой,
И угашает страсти пламя
В светильнике души живой.

Блажен, кто в ней воспламеняет
Огонь святой – огонь Любви;
Кто им грехи испепеляет
И душу грешную живит.

                     
                            №33
                        «Прощение грехов
                         за прощение обид»
               
               

Посвящается этнографическому комплексу «Огонек»
и краеведческому музею г. Чусового

1.

Здравствуй, чугунный мальчик,
Где сувенирный твой пальчик?
Кто его взял у скульптуры –
Не сохранит культуры.

Чтобы сберечь Россию –
Храмы под небом синим
Нужно хранить истоки –
Так говорят пророки.

С малолетства знакомые краски:
Пахарь-нищий и дети, и мать,
В тщетных поисках хлеба и ласки,
В города убегают страдать…

Сердце кровью горячей облúлось,
Поневоле житьё проклянёшь:
Ты куда, наша доля, сокрылась?
Где ты, русское счастье, живёшь? 
                               Николай Клюев

Шёл мужик по бесплодному полю,
Лето знойное гневно кляня
И кляня свою тяжкую долю
В нищей серости каждого дня.

Она сидела в тени густой ивы, что росла около ворот Никольского храма. Ее хрупкую, как бы выточенную мастером фигурку было почти не видно с дороги. Казалось, она слилась с деревом.

Перед старушкой лежала дырявая шляпа с обвисшими соломенными полями. В ней стояла пластиковая тарелочка, куда добросердечные граждане маленького городка складывали медяки и мятую бумажную мелочь. Желающих помочь бедной старушке было очень немного. Иногда за день ей удавалось насобирать всего несколько десяток.

Местные мальчишки дразнили ее. Кидали в нее желудями, собранными с дуба, что рос неподалеку.

… на робость не похоже… нет, не робок,
Скорее – мудр, чтоб поперёд рассвета
Земли коснуться…
Ты пришёл, Геронда!
Вот брашно на столе – прошу, отведай.

За горечь не взыщи – не нами сталось,
Земная скорбь – горька да неподсудна!
Когда-то…
Впрочем, поминать не стану –
Что прошлое тетешкать – всё под спудом…

Ни дать, ни взять!
Ни часть, ни капли малой…
Лукаво Время – раб неверный, студный…
Всё до Суда…
А нынче:
Смерть предстала
(Незримая как терции в секундах)
Вдруг – явной!
И… о, Боже! В смертном лике
Открылось мне: как на чужих угодьях
Я подвизаюсь,… но от грешной повилики
Зачах мой сад,…запущен и…
Бесплоден!

По окончании воскресной Литургии и молебнов, когда прихожане Свято-Лазаревского храма стали расходиться по домам, настоятель, отец Феодор, пришел на клирос и объявил певчим:

— Чтецы мои дорогие, певцы мои золотые, не забудьте, что в пятницу в нас Престольный праздник. Сам Владыка служить будет. Приходите, пожалуйста, все. Антон, — обратился он к ведущему басу, — ты непременно приходи. Ты же знаешь, что у Владыки любимая «Херувимская» — с басовым соло… Без тебя никак не обойтись.

Очі голубить мої
Подих вечірнього неба,
Линуть словесні рої,
Боже, в молитві до Тебе.

Думкою я, де горить
День золотий, не згасає,
Радості світлої мить
Там безкінечно триває.

Віри свічу запалю,
Віра дарує терпіння.
Я каяттям устелю
Шлях, що веде до спасіння.

Было это давным-давно. В далеком городе на востоке, что звался и доныне зовется Вифлеемом.

Жили-были в том городе бычок да ослик. Разумеется, жили они не сами по себе, а у своих хозяев. Потому что были они не своими собственными, а хозяйскими животными.

Какое житье у бычков да у осликов — всем известно. На бычках испокон веков пашут, а на осликах — грузы возят. И хотя бы тяжелое ярмо шею натерло, а от большущих вьюков на спине аж ножки в стороны разъезжаются- хочешь не хочешь, а паши и вези… И никакой-то радости от этого, и никакого-то смысла в этом, и никакого-то просвета впереди. И от этого тянуть привычную ношу казалось бычку и ослику еще тяжелее.

Я не желаю быть свободной
От зова вечного любви,
От света веры путеводной
В сиянье утренней зори.

Я не желаю быть свободной
От воли Сущего Творца,
Чтобы своею непокорной
Душой смириться до конца.

Мгновенье – жизнь, свечою таю,
Огонь мерцает сквозь века...
Я лишь свободной быть желаю
От рабства вечного греха.

Приплывёт ли кораблик - эфирная, светлая грусть...
Вдоль по лунной дорожке колеблющейся амальгамы...
Поцелуй меня в лоб - я уже ничего не боюсь.
Поцелуй меня нежно - представлю, что ты моя мама.

Эмбрионовой позой - свернуться... и плакать навзрыд.
Ведь уже никогда не уткнуться в родные колени...
Ах, как слёзы горьки! Запоздалый, пылающий стыд...
А причиной всему - эти лунные блики и тени.

Жили два друга: Ослик и Вол. Они были очень разные.

Серый Ослик был низенький, с длинными ушами и вытянутой мордой. Рыжий Вол, напротив, был огромный, с круглыми боками, и рогами полумесяцем. Веселый Ослик любил путешествовать и посещать новые места. А задумчивый Вол мог часами просто стоять и жевать траву, размышляя о жизни.

Ослик и Вол дружили по-настоящему, и потому отличая одного не огорчали, а радовали другого. Так, Вол с удовольствием расспрашивал у непоседы Ослика о его приключениях, а Ослик за советом шел к рассудительному Волу. Возможно, именно благодаря их доброй дружбе с ними и произошла эта чудесная история.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
Петя, воспитанник детского дома.
Артём, сын богатых родителей.
Гена, ребёнок «индиго».
«Ювенальная юстиция».
Голос.
Ангел.
Родители Пети.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Во дворе многоэтажного дома детская площадка. На качелях расположился Петя, напротив качелей на скамейке – Артём. На детскую площадку заходит Гена.

Раскрывает осень пространство,
Укорачивая день.
Мне пожаловано дворянство
Дворами пустых деревень.

Что мне делать с эти наследством?
Мне в него и вовек не вступить!
Есть от всех злоключений средство-
Небо пригоршней полною пить.

На земле не осталось и места
Для меня. Индевеет душа.
Я вступаю, вступаю в наследство,
Всей листвою осенней дрожа!

  В вечер после похорон останков павших, Лена приехала домой затемно. Спящая коммуналка ещё хранила дневные запахи, принесённые с улицы Аркашей и Эльвирой.  От Эльвиры обычно пахло стиральным порошком, которым она мыла лестницы, а Аркаша, как всегда благоухал табаком и портвейном.

   Зажигать свет Лена не стала, на ощупь вставляя ключ в замочную скважину. Скинув туфли, она с блаженством прошлёпала босыми ногами по паркету, вскользь подумав, что  теннисках ходить куда удобнее чем в ботинках. Ботинки стояли около шкафа, и Лена задвинула их под кровать для экономии места в крошечной комнате.

   Совсем скоро она переедет к Андрею, но они уговорились, что комнату продавать не станут, а будут хранить здесь найденные на раскопках вещи.
–Если Бог даст, – мечтал Андрей, – то мы выкупим квартиру целиком и сделаем здесь маленький музей войны и военного быта.

Фонарь и дом прищурясь смотрят вдаль,
Лежит туман на щупальцах деревьев,
Скользит рассвет дорогой изо льда,
Автомобиль – морозный воздух греет…

Работа ждёт и брата, и меня,
Ждёт город нас, ухоженный и стильный,
Мне захотелось маму вдруг обнять
И чтоб вдогонку нас перекрестила.

Что, деревья, стоите шеренгой?
Знать, легко вам глядеть свысока!
Призадумался снова о бренном,
И петляет тропинка-строка.

Ничего не видать сквозь столетья,
Приумолкла сухая листва,
И сидит в позолоченной клетке
Красно солнышко, словно сова.