Новый храм велик и дивен
Взрезал неба купол.
Паутинкой звездный ливень
Все кресты окутал.
Ночь от скрипа под ногами
В мгле рассветной тает..
Город к службе ручейками
С трех сторон стекает.
Слева – мама, к литургии
Подняла ребенка
Не доволен. Взгляд потупил
И бредет сторонкой.
Шаги, неслышные другим,
Следы на сердце оставляют,
Года как горы вырастают
И всё трудней шагать по ним.
Когда-то вихри чувств взлетали
И мир казался белым сном.
Во лжи, как в счастье неземном,
Мы безвозвратно утопали.
Из лабиринтов долгих дней
Искали вход в свою мечту,
Роняли слёзы в пустоту,
И вновь брели среди теней...
03.10.2003
Золото сердца твоего мне вдруг открылось.
Оно не ищет своего, от зла укрылось,
И на взыскание твое пришло с Востока,
Отверзло правдою своей уста пророка,
Как колос трепетный взошло оно на ниве,
И светит радостью святой, и всех обнимет,
Оно сияет чистотой любви небесной,
Уставшим подает покой, отчаянным надежду,
Оно есть путь, оно есть жизнь
В нём истина и счастье,
Оно есть Бог Иисус Христос,
Его Любви Причастие!
— Опять этот Вовка! — Катя хлопнула дверью в прихожей.
Мама вышла из кухни и невольно улыбнулась, глядя на дочку. Шапка и пальто в снегу, бант в волосах развязался, рукавицы, видно, насквозь промокли, зато щеки алые и в глазах блестят искорки.
— В снежки играла? — догадалась мама.
— Если бы! — воскликнула Катя, скидывая с плеч школьный ранец. — С Вовкой дралась!
— Как дралась? — мама помогла Кате снять пальто и внимательно посмотрела на дочь.
— А так... Понимаешь, мама — затараторила Катя. — Вовка — забияка. Он всех обижает. И я решила его проучить.
— Да?...интересно. — мама стряхнула снег с Катиного пальто, повесила его в шкаф. — И как же?
— Он меня за косу дернул в школе. А я его — бац — и книжкой по голове.
Я забуду о том, что я женщина,
Я отважная, добрая фея,
В слове огненном и законченном
Не сгорю,
А кого-то согрею!
Любезный друг!
Прости за дерзость,
Я начинаю сей рассказ…
Здесь — не высокая словесность,
Не документы без прикрас,
И здесь не так, как у Гомера
Порой история течет —
Теперь, в зените нашей эры
Все по — другому предстает
Пред нашим утомленным взглядом.
Но я уверен, что когда-то
В дремучих дебрях прежних эр
Шутил порою и Гомер.
А что до фактов … шли они
Сквозь исторические дали,
Их все равно нам переврали.
…Как делают и в наши дни
Жизнь меня не гнула, не ломала,
Видимо от смерти берегла.
Я как будто в спячке пребывала,
И никак очнуться не могла.
А очнувшись увидала мужа
И троих детей, что Бог послал,
И свекровь со мной и в дождь и в стужу
Терпеливым ангелом была.
Есть в семье страданья и волненья,
Есть и боль, но есть и Благодать,
Без семьи не знаю вдохновенья,
Без семьи мне Бога не видать!
В Третьяковской галерее хранится большая икона новгородской школы конца XIV века, которую исследователи относят к иконографическому типу «Отечество», известному с XI века в Византии, Сербии и Болгарии, с XII века — на христианском Западе. На Руси эта новгородская икона — самая ранняя такого типа.
Кто на ней изображен? Ответ кажется на первый взгляд очевидным — Святая Троица. Это подтверждает и надпись наверху иконы: «0(те)ць и Синъ и С(вя)ты(й) Духъ». Казалось бы, все ясно: старец на троне — это Отец, младенец у него на коленях — Сын, голубь в центре — Святой Дух. Но вот неожиданная деталь; над спинкой трона и над голубем надпись: «IС ХС». К кому относится эта надпись? Над центральной фигурой младенца буквы не проставлены — то, что это Христос, и так очевидно. Возникает впечатление, что она относится к сидящему на престоле — но ведь это фигура Отца! Налицо явное противоречие, которого не мог не заметить новгородский мастер, да и любой молящийся перед этой странной иконой.
Как могла возникнуть такая двусмысленность? Чтобы ответить на этот вопрос, придется обратиться к некоторым историческим фактам и богословским тонкостям.
Чтение Псалмов — один из древнейших элементов богослужений, и Шестопсалмие — главный режим чтения цикла Псалмов, дошедший до нас от палестинских монастырей.
В Шестопсалмии находим основные элементы прообразующие Воскресение Христа — защита Господа и упование на Нем, переход от ночного тьма в утренный свет, утреннее вставание после ночного сна, и избавление Давида – праотца Христа - от вражеских сил и от ада. Так и использование Шестопсалмие в жизнях верующего и Церкви отражает упование на Нем и надежду на Его избавление.
Шестопсалмие является частью богослужения Всенощного бдения. Молитвы, исполнены поздно ночью, была очень древняя практика. В 15-м Псалме, Давид пишет: «Благословлю Господа, вразумившего меня; даже и ночью учит меня внутренность моя», и в 21-м, страдающий молится днем и ночью. В Новом Завете, Христос и древные христиане провели всенощные моления (Лк.6:12; Лк.9:28-36; Мф.26:36-45; Деян.16:25). И паломница Эгерия упоминала ночные бдения в Иерусалиме в IV в.
Идут – уставшие, по морю,
Ветров сгребая ураган,
Привычно помнящие горе,
Идут со всех сторон и стран.
И море их – лишь пыль земная,
Глазами в пол устремлены,
Мечты заветные глотая,
А так – рутине все верны.
Тайна ты моя, робкая надежда,
Ты придёшь ко мне,
Как любовь безбрежна.
Тихо ты войдёшь, я затеплю лучик.
Вечерять со мной будешь, добрый путник?
Что скажу тебе?! Все слова застыли,
Где душа моя? Вся покрыта пылью.
Только об одном я молю с тоскою,
Не оставь меня, будь всегда со мною!
Тайна ты моя, робкая надежда,
Ты всегда во мне,
Как любовь безбрежна!
Зима-красавица, зима-волшебница
Накрыла землю белою фатой,
И мне как в детсве снова в сказку верится,
Когда любуюсь этой этой красотой.
Стоят деревья шубами окутаны,
Тропинками рассыпаны следы,
Метелица метет пургой попутною,
Снежинки словно крошечки звезды.
Сижу я с чашкой чая у окошечка,
А за окном такая красота!
Что погружаюсь в сказку я немножечко.
И оживает детская мечта.
15.11.2011
Художник-иллюстратор Елена Хисматова и пятеро её детей (Маша, Серёжа, Настя, Афоня и маленькая Саша) отвечают на вопросы редакции.
Мечтали ли Вы стать художником с детства? Как и когда определились с выбором профессии? Повлияли ли на Вас советы друзей и родственников?
Елена: Вообще-то в детстве я мечтала стать следователем в УГРО, ходить с пистолетом и ловить злодеев. Жили мы с родителями в маленьком северном посёлке, где художественной школы не было, была изостудия с удивительным педагогом — Ельчаниновым Виктором Степановичем. Когда в шестом классе некому стало рисовать в школе стенгазеты,— а я была ответственным ребёнком, — то я пришла и записалась в изостудию. Однажды в детском саду перед важной комиссией я (видимо, с перепугу) нарисовала ворону с четырьмя лапами. Хорошо помню, как нас с мамой стыдили. Это отбило охоту к рисованию до изостудии. Рисовать я боялась панически, особенно красками. В школе по ИЗО часто были тройки. Но я любила смотреть картинки в книжках, часами сидела в библиотеке и рассматривала иллюстрации. Три года занималась в изостудии и после восьмого класса поступила в художественное училище, потом в Московскую Текстильную Академию. Но мне всегда очень везло на педагогов. А книги стала иллюстрировать по совету мужа, а теперь и детей (все семеро смеются).
Ты не звал меня в свой город,
не давал неверный адрес,
просто склеил буквы в повод,
в них запуталась и осталась.
Я потом не вспомню смысла -
для кого, зачем, откуда,
появлялись эти мысли,
эти звуки, словно чудо.
(в качестве знакомства...)
А
Это первый крик. И иногда последний. И часто – боль.
Это первая буква в названии всех континентов, кроме того, на котором живем мы, и все из-за Европы. С детства было странно – почему нас так выделили.
Это первая буква моей фамилии.
Это зима из детства, с рыжими, радостно-пахучими и, как выяснилось позже, целлюлитнокожими Апельсинами, красными внутри «корольками». Когда апельсины, значит, скоро лучший праздник. А недалеко за ним и день рождения.
* * *
Господи,
он — слишком взрослый,
а я — слишком ребёнок.
Наше общение —
сплошное недоразумение.
А вдруг он тот самый Инквизитор?
* * *
Я боюсь прокрустовых кроватей,
мягко застеленных и не очень.
Я боюсь нимбов, царапающих
Твои Небеса и моё небко.
Я боюсь тех, кто знает, но не думает,
кто верит, но не чувствует.
Я боюсь друзей, которые не отличаются от врагов,
и рабов, которые не свободны.
Я боюсь говорящих краденными словами,
особенно правильными.
Но в любви нет страха...
В каждом детстве декабрь –
ожидание снежной погоды,
И конечно ещё –
ожидание Нового Года…
Лёгкий воздух со светом луны –
и морозный, и колкий.
Хвойный, сказочный запах
под вечер наряженной ёлки,
Ожидание праздника,
как ожиданье начала,
Ожиданье, хмельного,
шального, кружащего бала,
И каток с одноклассницей,
самой красивой на свете.
Мандарины, конфеты …
И зимние грёзы о лете –
О весёлой грозе,
что под хохот заоблачный пляшет,
О полях одуванчиков
и белопенных ромашек,
О вечернем костре, озаряющем
свежие росы….
Как давно это было -
как будто и не было вовсе…
Последних времен оскомина...
Реанимации блажь
не вытащит из грехов меня,
не воскресит пейзаж
души моей — той, нетронутой
страсти ржавой иглой.
Памятником распоротым,
беспросветной золой
дышит — и вспомнить силится
ту, которой была:
затерялась единица
между страхов и плах.
Некуда ей — все гонится
за поземкой цветной,
некогда — мечет вольница
новую — в сердце — боль!
Остановись, прислушайся:
вправду ль — за дверью — Он,
Кто разомкнет сомкнувшийся
круг — сомнений и снов?!
Слышишь? — Стучит. Ответа ждет...
В хрестоматиях всех
читано! ...Будто ветошью,
прикрываем свой грех —
гневом вослед политикам,
всем неправым вокруг,
беспощаднейшей критикой —
от врагов до подруг.
И, накопленным, делимся —
страхом и суетой,
Ее глаза почти печальны,
Полна любви – недолюбив,
Как Русь она – многострадальна,
Идет по улицам – зашив
За край надежды – ожиданье,
И руки сжаты и дрожат,
Верна заветному преданью,
Танцуют листья и кружат
От Плосок до деревни Мишкино, где мне предстояло работать в качестве молодого специалиста, нужно было добираться еще километра четыре по дороге, которая транспортных средств не признавала.
В зимнюю пору и в период летней навигации, равный жизни комара-смертника, грузовики по ней еще как-то себе проплевывались по двум глубоким колеям, упразднявшим за ненадобностью рулевое управление, а в остальное время года, которые в этой части глобуса составляли почти весь световой год, дорога являла собой ту самую безвидную материю первого дня творения, которая едва ли еще где на планете сохраняется в подобной первозданности…
