Омилия

Вот он стоит и ждёт чего-то,
А мы всё счастья ждём,
Стоим.
И что нам до того, что кто-то
Давно принёс то, что хотим.
Мы в злобе и тупой печали
Во всём Создателя виним,
Не дали нам всего в начале,
Но дали то, о чём кричим:
За что-о-о?! - кричим,
За что нам это?!
За что нам это -
По-мол-чим!
Да не судимы будем в этом,
Пока есть время,
Постоим!

Ветка живая на дороге

Не проронила ни слова,

Её тело сковал мороз,

Ей не до слёз.

В ней есть любовь, и печаль, и сила,

След от острого ножа.

Она хранит в себе вещие сны.  

Великий Пост - время позаботиться о своей душе.

Постный день на поляне подраненной птицею шепчется.
Чей-то голос витает с немою мольбой у виска.
А душа над крестами могильными плачет и мечется.
Просит с болью, обидой, надеждой любви и поста.

Напоите прекрасными, синими, чистыми зорями
Эту ризу разлуки, надежды, тоски, пустоты,
Чтобы Вы никогда уже с Господом больше не спорили.,
А пришли бы с молитвой, упали, сказали:” Прости.“

Мы уходим за горизонт, нарисованный жёлтыми красками,
Где парят облака, нас окутав в туманный покой,
Там уже не дивит солнце  в бликах и  тайными плясками,
А  душа замирает, оставаясь всегда молодой.

Безвозвратный  закат, сном глубоким уснёт неприкаянно,
Ангел  тихо  коснётся крылом ожидавшей  земли,
Лишь  душа навсегда  будет жить в этих строчках отчаянно,
Благодарно даря,  вам  навеки  признанья в  любви.

Как тяжело расти до счастья,
Но не того, что впопыхах
На оголенных ветках страсти
Развесит мира глупый страх.

А до небесного, с капелью,
Где колокольный перезвон
Всю горечь злую перемелет,
Собрав любовь со всех сторон.

Дала милосердие голубям хлебных крошек. Налетели голубки, клюют. Потеряли бдительность и не видят, что из-за кустов глаза кошачьи блестят: кошка к прыжку готовится. Увидела это милосердие, и первая набросилась на голубей: кыш…ш…ш

Все началось, как обычно — с телефонного звонка.

— Алло, Нина Сергеевна! — послышался в трубке знакомый голос отца Александра. — А у меня к Вам дело…

По правде сказать, Нине Сергеевне совершенно не хотелось разговаривать с отцом Александром. В самом деле — что за бестактность — вспоминать о человеке лишь тогда, когда в нем возникла надобность? Ведь пошел уже третий месяц как с тех пор, как новый Владыка Михайловский и Наволоцкий, епископ Михаил перевел отца Александра с его отдаленного прихода в Н-ском лесопункте в Успенскую церковь, стоявшую на окраине города Михайловска, посреди старого кладбища. Причем не просто перевел, а назначил тамошним настоятелем, вместо отца Богдана Л-цкого, подавшегося в одну из южных епархий к своему земляку, тамошнему Владыке Игнатию. Да, с тех пор пошел уже третий месяц. 

                          Паисию  Святогорцу

Бог дал нам разум,
чтобы мы размышляли,
искали смысл жизни
и приближались к истине.

Чтобы так и узнали
свою беззащитность,
ограниченность, слабость
и просто своё бессилие.

Все против всех...

Есть такой термин в медицине, немного устаревший. Означает он «избыточное развитие грануляций в краях ран наружных покровов тела в виде мясистых опухолевидных наростов» (Большой медицинский словарь). Так называемая грануляционная ткань, имеющая вид мясных сосочков, развивается и при хронических воспалениях тканей. Это опухолевый нарост, тканевый взрыв на теле. Можно сказать, что это взбесившееся мясо, забывшееся, самовлюблённое. То есть, дикое, не окультуренное: оно делает, что хочет, не соизмеряясь с общими законами жизни организма. Оно — само по себе и «плевать хотело» на то, что весь организм от его самоуправства страдает.

Маленькие человечки
                         мечтали о прекрасном,
Раскрашивая серость будней
                        в разные цвета.
Развешивая на окнах
                         закат на небе атласном,
Они закрывали двери,
                         чтоб мимо прошла беда.

Маленькие человечки
                         знали о жизни мало,
Просто они боялись,

И было время розовых очков,
Наивных, по-младенчески, мечтаний,
И не было адамовых оков –
До срока жизнь приберегала тайны.

Пришла пора, и спала пелена.
Реальный цвет жестоко очи ранил.
Душа была огнём опалена,
Вдыхая горький дым духовной брани.

Ю. Н. Вознесенской

Когда закат стучал в моё окно,
я открывала глаз его пошире,
даря распахнутости чудо — миру:
последний взгляд окна.

Когда судьба была ко мне жестока,
я шире открывала створки Богу —
цвела весна!

Когда в садах уже не пели птицы,
я продолжала на окно молиться —
лишь в окнах свет.

Когда во тьме мои глаза закрылись,
я поняла, все окна — только снились:
грядет рассвет...

У меня заболел сынишка:
Лоб горячий и сон тревожный.
В угол брошен любимый мишка,
И конструктор вдруг стал не нужен.

Я его на руках качаю,
Гоню страх свой молитвой к Богу,
Я сама заболеть желаю,
Лишь бы мой сынок был здоровым…

Так, наверно, все мамы на свете
Одного бы только хотели,
Чтобы их детишки и дети
Никогда, никогда не болели…

Весна, ты спишь? Проснись, проснись!

В капели чистой улыбнись!

Прими мой дар - созвучие строк,

И зашуми водами в срок,

В набухших почках дай росток,

Зефиром с птицами вернись!

                                 НТ

Ты - полынь, ты дикая трава.
На периферии мирозданья,
Где больное детское сознанье
Балансировало у любви на грани,
Там побегами взросли твои слова.

Ты – полынь – упавшая звезда…
Иссушили гордое растенье
Горечь жизни, горечь негоренья…
Но стихи не станут скорбной тенью –
Слово остаётся навсегда!
 

Как-то приехала в небольшой городок, иду  мимо церкви.   Зазвонили колокола и такой красивый перезвон начался. Я даже остановилась, и передо мною две женщины остановились, заслушались. Одна и говорит:
- А Данилка –то как играет, как перезванивает! Динь - дзинь, динь - дзинь.

Я посмотрела наверх, на колокольню, но никакого  Данилки там не было.  Одна из женщин тоже не обнаружив на колокольне  Данилки, спросила:

- Где ты, Дарья,  Данилку увидела, по-моему,  нашего  звонаря Дмитрием зовут.

И Дарья рассказала давнишнюю  историю. Мне тоже захотелось послушать, и я присоединилась к ним.

Две тысячи двенадцатый этаж -
Затихло всё... Мы все полезли выше.
Теперь мы сообща возводим крышу -
Две тысячи тринадцатый этаж...

Ну, что же - здравствуй, Новый Вавилон!
Шатаешься, скрипишь, но - лезешь в небо.
Голодный ропщет - не хватает хлеба.
Но сытые не слышат этот стон.