Омилия

Девушка в светлоголубом платке, скрывающим русые кудри, и в бежевом легком пальто выпрыгнула из вагона последней из пассажиров. Галантный проводник с пышными уже седыми усами поставил на перрон парусиновый чемоданчик — её багаж. Девушка с благодарностью кивнула проводнику и оглянулась по сторонам.

После целого дня в поезде, ощущенение качки не покидало Ольгу. Даже земля под ногами казалась невесомой.

— Лёля! Лёлечка! — послышался звонкий радостный голос.

Девушка обернулась. На встречу ей шла молодая женщина в сером подряснике. Родное веснушчатое лицо выглядывало из-под накрахмаленного белого апостольника.

Совершается проскомидия. Я стою перед жертвенником и вынимаю частицы за упокой. Перед моим молитвенным взором восстают образы близких мне людей. «Помяни, Господи, раб Твоих...» Вот мои дед Михаил и баба Аня, вот крестный... С каждым годом имен в заупокойном поминовении становится все больше. Близкие люди, каждый в свой черед, уходят из жизни. С недавних пор в моем заупокойном поминовении появилось еще одно имя. Этого человека я не знал при жизни, только слышал о нем; он не был моим родственником, но после описанных ниже событий я считаю своим священническим долгом поминать его в молитвах. «Помяни, Господи, воина Николая».

Воин Николай — это Николай Михайлович Скоморохов, легендарный летчик-истребитель Великой Отечественной войны, сбивший лично 46 фашистских самолетов, дважды Герой Советского Союза, маршал авиации. Удивительную историю о том, как имя этого человека попало ко мне в помяник, я и хотел бы рассказать.

                               «Горе живущим на земле и на море,
                               потому что к вам сошёл диавол в сильной
                               ярости, зная, что немного ему остаётся времени!»
                                                                      (Отк. 12: 12)

*     *     *
Уж горизонт Сыновней кровью вышит…
И кто имеет ухо, да услышит…

1
Давно смирившись, мы живём в неволе,
Погрязнув смачно в беспробудном зле,
На нашей чуткой, жертвенной земле, ─
Уже воссел диавол на престоле…

1
К нему на проповедь толпой
Отцы ходили наши, деды
Едва ль не тайною тропой
За истиной. Их ждали беды…
И вот пробил жестокий час,
Когда приехали другие…
Он отслужил последний раз
Божественную литургию.
Сказал мирянам: «Вы любовь
К Творцу храните и к Отчизне,
Ведь Бог Создатель ─ словно кровь
В извечном организме жизни».
А ночью ─ «чёрный воронок»…
На клумбе крокусы пестрели ─
Как яркий траурный венок…
Он в пост Великий был расстрелян…

Душа скорбит, как плачущий ребёнок,
Отчизну потерявший и Отца.
Саднит вонзённый каменный осколок,
И сердце кровоточит без конца...

Как вынуть грех, терзающий пространство
Вселенной, под названьем  «человек»?
Нас губит зло и в злобе – постоянство
В людском потоке обмелевших  рек.

Душа скорбит - пред нею Крест Поклонный.
Наполни, Господи, хоть Каплею сосуд...
И в страшный час, к беде приговорённый,
Твои Страдания от гибели спасут.

Неусыпная Защитнице Незримая,
Утоли мои печали и укрой.
Ты, Помощнице Неутолимая.
Как мне трепетно и радостно с Тобой.

Матерь Божия, Ты грешникам - Сподручница.
А заблудшим - Ты сияющий рассвет.
Покажи, как Родине не мучиться,
Укажи ей правильный совет.

Подскажи стране моей Ты страждущей,
Как спастись от пагубных страстей,
Не раздеться пред гиеной алчущей
И не стать потехой для властей.

И редкой кротости полна
Природа в этот день,
Пришла кудесница весна
И разлетелась – тень,

И расплескалась красота
На лица, как капель,
Благая весть! А ночь, устав
Запрячется под ель.

Искренность — благословение и проклятье.  Быть иль не быть тебе? Странный  вопрос: если можно не быть, то какая же это искренность? Искренность — это неспособность к лукавству, даже когда оно необходимо. Искренность — это открытость.

Но как глуп хозяин дома, держащий свою дверь всегда нараспашку? Глуп, ужасно глуп. Но и свят: свят  детскостью, прямодушием — его путь к Господу прям.

Душа без маски — вот что такое искренность.

Люди привычно носят маски — маски приличия, маски ума, маски благородства, маски святости, маски искренности... Носят и маски лукавства, гнева, обиды — есть же люди, притворяющиеся, чтобы их не трогали или ради вразумления ближних? Наверное, есть.

Душа приходит в мир без маски — открытая, распахнутая навстречу. Но, по мере взросления, она начинает рядиться во что принято. Много масок приходится перемерить душе, пока найдет свои, наиболее подходящие.

Сегодня хотелось бы сказать об одной особенности нашей церковной жизни, которая, на первый взгляд, носит характер исключительно частный, а иногда даже бытовой, но при ближайшем рассмотрении оказывается важным показателем нашего восприятия Церкви и себя в ней.

Подходит человек на исповедь, называет свои грехи, кается. Священник читает разрешительную молитву. Многие из прихожан после этого говорят: «Благословите причаститься». Кто-то с утвердительной интонацией, кто-то — с вопросительной. А кто-то не говорит ничего. Тогда спрашиваешь сам: «Будете причащаться?» Иногда в ответ слышишь радостное: «Да, конечно!» А иногда...

Памяти моей мамы, ушедшей в мир вечности, когда мне было 2 года.

Вспомните своих матерей. Для вас ничего не стоит сделать  телефонный звонок. Вы обязаны своим родителям не одним звонком. Спешите делать добро, пока они еще с вами.

Стол накрыт с самоваром и сушками  c маком.

Чистый день и белёный у печки шесток.

На затылке коса золотеющим злаком,

Уложилась, как плюшка  в клубок.

Это мама опять приходила такая.
Напекла для меня с  мёдом сдобных блинков.
С фотографии ты, мне до боли  родная
Смотришь сколько уж лет  виновато, без слов.

Один бедняк, трудяга подневольный
Однажды на последние гроши
Купить решил на праздник на престольный
Для церкви снедь, от всей своей души.

Зашёл бедняк к знакомому торговцу,
Но в этот день убытки тот терпел,
Был зол и раздражался даже солнцу,
Он обмануть трудягу захотел.

Продал купец товар, свершив подмену,
При том ещё обвесил простака.
Ловкач к тому ж на всё завысил цену,
И обокрал, довольный, бедняка.

Встретились двое на узкой тропинке, а разойтись не могут. Спрашивает один другого:

— Ты куда идешь?

— В Рай!

— Зачем ты нужен в Раю такой калека, посмотри на себя: без руки, без ноги, без глаза. Где ты их потерял? Ведь это все Божье создание. Он тебя неполноценного в Рай не возьмет.

— Я все за грехи обменял, — отвечает убогий.

— За какие грехи?

— Глаз отдал за прелюбодеяние, руку — за воровство, а ногу — за сребролюбие.

— Ну, вот, сам видишь, какой ты грешный. А грешникам в Раю делать нечего. Уйди с моей тропинки. Видишь, я все сохранил, знать, грехов у меня нет.

Украшали цветами заборы,
Рисовали широкие крылья,
И ухоженной жизни просторы
Устилали серебряной пылью.

В серебре, словно в зеркале мира
Любовались своим отраженьем.
И звучала разнежено лира
В полусонном над жизнью скольженье.

В этом замкнутом миром пространстве
Ненасытного чрева засилье.
В бриллиантовом стильном убранстве -
Не взлететь нарисованным крыльям.

Ясень и тополь, дуб и береза,-
Верные дети земли до конца…
Все они - дети родимой Природы,
Все они верные дети Творца,
Зелень деревьев душистая, теплая
Ласково нежа, дрожит на ветру,
Зелень прохладная, зелень широкая
Нас благодатно укроет в жару

Голос деревьев, небо высокое
Шепчут нам тайну жизни своей
Дерево жизни из века далёкого -
Кроной коснулось жизни моей!
 

***

С недавнего времени, определяющим фактором в Светиной жизни стало смирение.  Не пассивная депрессия при виде трудностей, не болезненное равнодушие к окружающему, а подлинное глубокое смирение, в которое она старалась войти, как в тёплое море. Смирение, есть ли в мире что-нибудь более безбрежное, чем его спокойная тишина? Света постоянно напоминала себе, что должна научиться принимать боль такой, какой она есть, а нынешние трудности взять за точку отсчёта. 
Совсем недавно, она читала, слова Аввы Дорофея  что  «Каждый молящийся Богу: «Господи, дай мне смирение», должен знать, что он просит Бога, дабы он послал ему не кого-нибудь, а оскорбить его».  Подперев рукой щёку, Света долго размышляла над изречением,  приходя к  неутешительному выводу о собственной неспособности пожелать себе  обидчиков.
Правда, в последнее время оскорблений просить не приходилось, потому что их и без того можно было черпать глубоким ковшом.