Над землей догорала сегодняшняя литургийная песнь: «Да молчит всякая плоть человеча, и да стоит со страхом и трепетом». Вечерняя земля затихала. Дома открывали стеклянные дверцы икон. Я спросил отца:
— Это для чего?
— В знак того, что на Пасху двери райские отверзаются!
До начала заутрени мы с отцом хотели выспаться, но не могли. Лежали на постели рядом, и он рассказывал, как ему мальчиком пришлось встречать Пасху в Москве.
Вкус Победы пронзительно терпкий,
Как любовь после долгой разлуки,
И рубцы на душе, словно метки,
Словно памяти верные слуги.
Вкус Победы пропитан слезами
И живою, нетленною кровью...
Это было давно, было с нами:
Бог объял нас своею Любовью.
Слушай волшебство пасхальной ночи,
Осенясь спасительным крестом...
Нарисуй дорогу чуть короче...
Нарисуй чуть ближе - старый дом...
В эту ночь, мой утомлённый странник,
И тебе подвластно волшебство...
И в твоей руке огонь - посланник
Для костра ночного твоего.
Разведи костра приветный пламень!
Он вот-вот сойдёт в Ершалаим -
Как завет - Он вечно будет с нами...
Во века веков... На том стоим.
Хор ангелов великий час восславил,
И небеса расплавились в огне.
Отцу сказал: «Почто Меня оставил!»
А Матери: «О, не рыдай Мене…»
Магдалина билась и рыдала,
Ученик любимый каменел,
А туда, где молча Мать стояла,
Так никто взглянуть и не посмел.
Отзвенела капель рассветная,
Трелью гулкой взыграла явь,
И березка стоит – приметная,
Первой зеленью день обняв.
Распечалилась дивной кроною,
Нынче колокол не звонит,
Да облеплены вкруг воронами
И церквушка и древний скит.
Воспоминания нахлынули на меня после прочтения рассказа Андрея Нестерова: «Про протодьякона, Пасху и комсомольский «кордон».
Спасибо Андрею.
Однажды (в 1981 году) я не могла попасть на Пасхальную службу в Преображенский собор в городе Кимры (Тверская область). Невозможно было подойти, даже, к ограде. Сотрудники милиции и добровольные дружинники стояли стеной. Они не спрашивали: «Зачем идёшь…?». Их вопрос был: «Где работаешь?». Если на обувной фабрике – тут же отставляли без внимания. Если ответ был: «В школе, в музее…» -т.е. в сфере культуры и образования, то сразу отводили в сторону для «выяснения личности…». Я работала в музее и относилась к личности, которая ни в коем случае не должна контактировать со священниками, а тем более – ходить в церковь.
Грохотало по миру слово,
Так Господь восходил на Крест,
Только птицы с окрестных мест
Замолкали под звездным кровом.
Проливались на землю слезы,
Ливнем вспенилась пыль дорог,
Шелестела трава у ног,
Будто стебли сплели морозы.
Хрустят под ногами чипсы из снега,
Планеты молчат, притаившись во мгле,
Застыла на небе жёлтой монетой
Луна, исходив все места на земле.
Седые деревья рвутся в объятья
Почти прошлогодней, забытой весны,
И пахнут сугробы папиной мятой
И чаем, где круто заварены сны.
Года и столетья – вдаль кораблями
Плывут монотонно у судеб в плену,
И крыши домов замёрзшими ртами
Вдыхают задумчиво туч пелену.
декабрь 2012г.
Ликуй, душа! Гляди, народ ликует!
Но радость — со слезами на глазах...
Господь мой, Бог мой, до сих пор взыскует
того, кто с Ним висевши на гвоздях,
страдая, понял: Бог со мной страдает,
кто сердцу внял и не бежал креста.
Его Господь с рыданьем обнимает
как Лазаря, а я — его сестра.
Мария ль, Марфа? Кажется, Мария.
А может, я — разбойник на кресте,
что пожалел Другого? «Или, Или!» —
уж прогремело в мира суете...
Я б лобызала ноги, руки, тело
любимое, когда сняла с креста
Того, с Кем рядом быть всегда хотела.
Я — Магдалина, сердца нагота.
Не подвиг – возносить хвалу
Творцу за дар земного счастья.
Но подвиг – не впадать в хулу
С приходом скорби и напастей,
Не охладеть, не очерстветь
Во зле, на Господа в обиде,
Но на нетленное воззреть
И зов греха возненавидеть.
…И благодать войдёт в твой дом
И раны бережно омоет,
И ум наставит во святом,
И радость вечности откроет.
14.04.2011 г.
Белокаменный, многокупольный
Православия монастырь
Людьми верными храм облюбленный,
Для заблудших чад поводырь
Не пройдёшь мимо – остановишься,
Дух захватит, вдруг, несказанный вид.
В Боголюбово, как сокровище
Чудодейственный Божий храм стоит.
Здесь паломники Богу молятся
За себя, родню - всё, как надобно.
Над святым ручьём, за околицей
Золотым шитьём шита радуга.
Мы, люди, всю нашу надежду после Бога возложили на заступление Богородицы. Мы эти слова повторяем часто, они нам стали привычны. А вместе с этим, перед лицом того, что совершалось вчера и сегодня, эти слова непостижимо страшны. Они должны являть или удивительную веру в Богородицу, или являют на самом деле, что мы не глубоко пережили в течение своей жизни этот призыв к помощи Божией Матери.
Перед нами гроб Господень. В этом гробе человеческой плотью предлежит нам многострадальный, истерзанный, измученный Сын Девы. Он умер; умер не только потому, что когда-то какие-то люди, исполненные злобы, Его погубили. Он умер из-за каждого из нас, ради каждого из нас. Каждый из нас несет на себе долю ответственности за то, что случилось, за то, что Бог, не терпя отпадения, сиротства, страдания человека, стал тоже Человеком, вошел в область смерти и страдания, за то, что Он не нашел той любви, той веры, того отклика, который спас бы мир и сделал невозможной и ненужной ту трагедию, которую мы называем Страстными днями, и смерть Христову на Голгофе.
Великая пятница.
В белых розах плащаница,
Из свечей небесный круг...
Приложиться вереницей
Православные идут.
Люди в траурном и лица
В ожидании конца;
В центре церкви - плащаница
В завершении поста.
Гвоздь - как костыль - в ладонь...
Прочен шершавый крест...
Вспыхнет в ночи огонь -
Здравствуй. Христос воскрес!
Тысячи долгих зим...
Тясячи долгих лет...
Плачущий херувим...
Много грехов и бед.
Голубь летит к плечу...
Вод иорданских муть...
Где-то внутри печёт...
Вновь ускользает суть...
Отец протодиакон был знаменитостью. Послушать его громогласный бас тайком в собор приходил даже первый секретарь обкома. Областная филармония тоже не могла обойтись без такого шикарного голоса. Одна лишь загвоздка - священнослужитель. Звали и в москву отца Михаила, да не куда-нибудь, а в Большой театр. С одним, правда, условием, что тот от сана отречется. Однако подобное для соборного протодиакона было немыслимо. Любил отца Михаила и архиерей, управляющий на тот момент аж тремя епархиями. К тому, что протодиакон иногда пел в филармонии, и архиерей, и власть светская относились благосклонно. Но больше всего отец Михаил любил богослужение.
Оторвалась ветка от дерева. Лежит под деревом и вздыхает: ох, как хорошо было мне на дереве вместе со всеми. Я бы стала зеленеть, цвести, людям свежий воздух дарить, а в жару - прохладу. Что мне теперь делать? Кому я нужна?
Увидели ветку и поставили в вазу с водой: набухайте почки, зеленейте листочки, цвети. Не понравилось ветке в вазе ютиться. Выскочила и снова под дерево легла; вздыхает, мечтает: мне бы сейчас птицам помогать, укрывать их от ветра, дождя.
Взяла птичка ветку в клюв и понесла себе в гнездо. Не понравилось ветке на дне гнезда лежать. Вылетела и опять под дерево упала; лежит, охает: мне бы, чтоб у всех на виду быть.
Подняли ребятишки ветку, кончик остругали, к лодке приделали, парус натянули, пустили в ручеек. Не понравилось ветке по морям-океанам плавать, ветру подчиняться; вырвалась она и опять под дерево упала. Долго вздыхала, пока совсем не высохла.
Кто-то мимо проходил, наступил на ветку, она хрустнула и стала трухой.
Помолись за меня и открой для души моей двери.
Укори, пожури, но на плаху судьбы не кидай.
Я иду за тобой, ошибаюсь в пути, но я верю,
Что еще пролечу белой птицей над полчищем стай.
Помолись за меня, хоть за то, что росла сиротою,
Что никто не погладил меня материнской рукой.
Я за души борюсь: за свою, за твою, за святое,
Помолись за меня, помолись за любовь и покой.
Пол ночи над миром горела звезда,
Под утро сорвалась, упав на просторы,
Предвестница утра, сиянье отдав,
Мелькнула, снимая рассвета затворы
Планеты печальной, где каждый устал
Брести словно нищий - на паперти света
От станции юность до той, где причал
Наметил прозренье, но сонная Лета
Храброе сердце над шумом, над миром,
В ритме упрямом, в рывке над судьбой,
Ставит преграды неведомым силам,
Бьётся в бою, забывая покой.
Скомкано болью, горит не сгорая,
Храброе сердце стучит день и ночь.
В каждом ударе любовь созидая,
Силится сердце грехи превозмочь.
Кладу на стол ручку, а вместе с ней и тень её кладу. Тень в нашем мире всегда преследует предметы.
Но далеко не всегда тень легко обнаружить. Надо хорошо высветить предмет, чтобы заметить и его тень. Тени прячутся, они не любят выставлять свою теневую суть напоказ. Теням хочется казаться предметами. Хочется быть больше и значительнее предметов. И, при случае, они непременно попытаются обмануть наблюдателя. На то они и тени, чтобы быть понарошку.
И нельзя ничего создать, чтобы не появилась следом за созданным и его тень. Таковы правила игры. Главное — не перепутать тени и вещи.
