Не нажи́л я достатка особого,
Груз богатства не жмёт и не давит.
Из недвижимости – лишь надгробие
(Если в будущем внуки поставят…)
А движи́мая моя собственность –
- Кот-гуляка да пёс-непоседа.
Нет пока лимузина с удобствами
(Впрочем, нет даже велосипеда…)
-Чем отличается жизнь от езды на автобусе?!
Лика вздрогнула от неожиданности и повернулась.
- Простите, Вы что-то сказали? – обратилась она к пожилой даме с пышной копной седеющих волос и с крючковатым носом. Они занимали соседние места в автобусе «Грейхаунд» - что колесит через все штаты - и вместе ехали уже несколько часов. Кажется, дама спала всю дорогу. По крайней мере, это первые слова, которые Лика услышала от своей соседки.
- Простите? – повторила Лика.
Женщина подняла глаза. В её остром взгляде читалась досада.
Поэт и время находятся в более сложных и трагических отношениях, чем принято думать; не обращают на тебя внимания — плохо, обращают — еще хуже. Советскому поэту труднее всего было в шестидесятые, когда вся страна смотрела на него в оба и тем непозволительно развращала, когда в силу этого внелитературные обстоятельства становились важнее литературных и качество текста в конечном итоге можно было игнорировать. Белла Ахмадулина едва ли не самая красивая женщина в русской литературе XX века, наделенная к тому же знаменитым хрустальным голосом, — в поэзию с такими данными входить опасно. Особенно в эстрадный ее период, когда поэта больше слушают, чем читают, и с большим интересом следят за динамикой его браков, нежели за темпами собственно литературного роста.
Юлии Энгельгардт
Божественная музыка небес
Венчала альт с волшебной девой — флейтой.
Помолодел старик — Арденнский лес.
Стал королём каретный страж — форейтор.
И сказки детства возвратились вновь,
Они ведь далеко не уходили.
Крылом взмахнула юная любовь
И улетела, позабыв мантилью.
Идеи некоторых афоризмов, приведенных ниже, принадлежат не мне, а относятся к "продуктам народного творчества" или к известным истинам. Я их всего лишь зарифмовал, кое-что попытавшись переосмыслить по своему...
***
Весьма такая истина стара,
Но всё же малому доступна кругу:
Неторопливость – мудрости сестра,
Поспешность – это глупости подруга.
Шахты Алапаевской глазница.
Восемнадцатый мятежный год.
Коршуны прекрасной белой птице
Оборвали ангельский полёт.
И не ведала голубка Божья,
Что за кроткий, незлобивый нрав
Жизнь её так рано уничтожат,
Песню милосердия прервав!
Шахты Алапаевской глазнице
Не забыть расправу в той ночи.
До сих пор, наверное, ей снится,
Как, прощаясь, горлица кричит…
Из прошлого себя не возвращай,
Умой глаза водою родниковой.
Нам на земле не обещали рай,
Не миновать в миру тропы суровой.
От ближнего не ожидай чудес -
Бумажный голубь не летит далече.
Живём в плену бессмысленных словес,
И без креста всё ниже наши плечи.
Своё лицо в пути не закрывай,
Не прячь в душе тайник, меняя маски.
Пока не поздно – сердце открывай.
Там, за чертой – всё предано огласке.
Есть семь смертных грехов – всем грехам подоснова,
Как для музыки – азбука нотная.
И любому из них в мире ду́хов греховных
Соответствует норов животного.
Грех гордыни – дракон с огнедышащей пастью.
Гонор жгуч в нём – но сердце холодное…
Сколь угодно корми его славой и властью –
- Не насы́тится это животное…
Столица перенимает опыт западных университетских библиотек, открытых для посетителей в любое время.
В следующем году в каждом округе может появиться по одной круглосуточной библиотеке, сообщают «Известия». Об этом рассказали в Московском городском библиотечном центре (МГБЦ) и Мосгордуме. Эксперты считают, что проект реализуем, если город выделит средства на расширение штата — этого требует введение дополнительной рабочей смены. Ранее депутаты предлагали ввести ночную смену на время подготовки студентов к экзаменам.
«Мы считаем, что сделать круглосуточной одну библиотеку в округе возможно не только на период сессии. Это нужно не только студентам, а горожанам вообще. Здесь важна социальная составляющая, множество людей, особенно одиноких, хотели бы прийти поздним вечером и ночью в общественное место, так называемую городскую гостиную», ― рассказал заместитель директора МГБЦ Борис Куприянов.
Он отметил, что в европейских странах — в частности, в Великобритании — все университетские библиотеки работают круглосуточно, у студентов есть ключ от них, поэтому заниматься можно в любое удобное время.
Смысл, как кролик
между букв и слогов
прошмыгнул
в открытое окно
слóва.
И опять,
и снова...
Блеск в глаза,
и пелена упала:
я всегда,
всегда
про это знала.
Облаком
распушена печаль:
ничего не жаль.
Песней или птицей
вознесусь...
Господи,
я слишком многим снюсь!
Я, наверное,
когда-нибудь вернусь
громом...
Капают с ивы
зелёные длинные листья,
сыплются грустным дождём.
Туча лохматая
в них заплуталась:
тихо ворчит
да жалеет о том и о сём.
Ивушку ветер окутал,
дождём шелестящий,
хочет её укачать.
Вылечить хочет
от грусти, печали...
Ну, что же,
вылечить можно…
лишь, если себе их забрать.
…Строчку за строчкой –
их в длинную песню вплетает!
В светлую песню дождя…
Вот она, слышишь,
над ивой взлетает,
летает
грустная песня –
осенняя радость моя!
«Теперь, когда конец уже близок, я рад, что мужской журнал заплатил мне за мою историю. Её написание помогло мне во всём разобраться. Они платили мне по пять центов за слово, поэтому извините, если что-то я описал слишком подробно»
Coen brothers, «The Man Who Wasn’t There»
Но страшно мне: изменишь облик Ты
(Блок)
Невыносимо. Быть газонокосильщиком невыносимо. Единственное утешение — запах, остальное — жуткий шум и постепенное самоозеленение до полного сходства с крокодилами. Никакого творчества, наоборот. Была лужайка, на первый взгляд такая же, как все другие лужайки, на самом деле неповторимая, и — бац! — она газон. Стандартный, правильный, бритый и некрасивый. Бесполезный: ноги в росе не умоешь, в гриву ближнего тайком не сдуешь одуванчик. Валяться колюче.
Жалко, что никто еще не задумался как следует над деградацией первоапрельских розыгрышей. Это какая ж у нас была страна — умела над собой посмеяться! На что я человек без стыда, без совести, а о некоторых вещах до сих пор вспоминать стыдно. Была, скажем, волна публикаций о том, что Штаты собираются прятать у нас свои радиоактивные отходы, и о том, как это чудовищно вредно. Я возьми и напиши в одной из первоапрельских газет, что эти радиоактивные отходы ввозятся к нам под видом недавно появившихся «Марса» и «Сникерса». И что вы думаете — в Екатеринбурге устроили замеры радиоактивности в «Марсах» и «Сникерсах»! К ним-то газета приходила не 1 апреля, а позже. И все купились.
Я не прячу под марлю судьбу.
Помолюсь и нырну в электричку.
Под землёю помчится табун,
Следом время – на старенькой бричке.
Бьётся в окна помятая ночь,
Жить в тоннеле – не в нашенском поле!
Пусть микробы опасней, чем нож,
О траве отжужжавшей я вспомню.
Вспомню вспаханный наш огород:
Юный лук и чеснок величавый.
Вместо чая
росу
солнце пьёт,
И канава без уток скучает.
Глажу крестик под кожею дня…
Полет мама бурак и морковку…
И, с улыбкою веру храня,
Выйду я на своей остановке.
От сердца к сердцу – переправа
Несёт то весточку, то боль.
Земная жизнь сложна, лукава,
И счастье, если друг – с тобой.
Сердца томятся в ожиданьи -
В пути паромщик задремал,
И одинокость в мирозданье
Художник вдруг нарисовал.
От сердца к сердцу – переправа,
Стучат и дышат в унисон.
Прольётся светлой песней слава:
От сердца к сердцу – перезвон.
Св. Пророк ИЛИЯ
Быть гонимым — пророка жребий.
Весть неся о духовном хлебе,
Он прославил Единого Бога.
След его колесницы — в Небе.
Св. Пророк ИОВ
Шёл по жизни, премного страдая,
С чашей бед и болезней без края...
Он взрастил себе долготерпеньем
Сад цветущий в обители Рая.
А ты не смейся, шумная толпа.
В тебе как в море утонула радость,
Одна лишь злоба старая осталась,
А правда стонет у позорного столба.
Кидают камни — всё как было прежде,
Дают взаймы, а требуют взамен:
Распять Христа в эпоху перемен,
Предать любовь и путь забыть к надежде.
Кричит толпа, до одури кричит.
А Небо — выше, вне безумных правил.
Кто взял суму и путь земной оставил,
Тот вместе с Небом в Истине молчит.
Я ради веселья потешного,
Пил ведрами зелье дурманное…
Прости меня, Господи, грешного!
Помилуй меня, окаянного!
Бродил я средь блуда кромешного,
Ища наслажденья желанного…
Прости меня, Господи, грешного!
Помилуй меня, окаянного!
Жизнь вечную – радость безбрежную
Уныньем губил постоянно я…
Прости меня, Господи, грешного!
Помилуй меня, окаянного!
Жизнь то танком,
то пёрышком
давит-гладит-топорщится.
Неужели с мороженым
я не стану счастливей?
Эй, прохожий, послушайте,
счастье в доме напротив,
запрокинув всегдашнее,
собирается лечь
в гроб. И заживо
закопается счастье,
если я не одумаюсь.
Но одуматься кем?
Я чужой полуночнице
открываюсь как ужин.
Жизнь, ты мне обещала!
На десерт ем траву...
И, землею присыпавшись,
сторожу новый день.
Антиквар Борис Семенович Жохов, более известный под заслуженно полученным прозвищем Жох, коротал вечер за книгой. Однако вовсе не за детективом или романом, как это в обычае у людей заурядных, иначе говоря, у лохов. Практичный Жох считал чтение подобных книжек бесполезным времяпровождением. И, если сам брал в руки книгу, то лишь такую, которая представляла для него деловой интерес.
Вот и сейчас он перечитывал «Историческое описание приходов Михайловской епархии», изданное в 1901 г. в Санкт-Петербурге. Книга эта являлась весьма редкой, так что даже в областной библиотеке была лишь в единственном экземпляре. Впрочем, у Жохова имелось свое, весьма богатое собрание книг по истории Михайловской епархии. Прежде они принадлежали Якову Ефимовскому, некогда сотруднику городского музея, а затем — владельцу первой в Михайловске антикварной лавки. А после убийства старого антиквара недалекие наследники за бесценок продали Борису Жохову всю его библиотеку.
