Неверие, не чувствованье Бога
опустошает, расслабляя дух.
Я задыхаюсь в суете, в сомненьях…
Бездушная бессмысленность вокруг.
Но Бог – Он здесь! Он видит всё. Он рядом,
лишь призови и вслушайся в себя:
к Нему стремится, робко оживая,
былинкой слабой – к солнышку, душа.
(Эти строки я посвятила десятой годовщине со дня свадьбы Светланы и Андрея)
Когда ты спросишь сердце о любви,
Бескрайней, удивительной, как море,
Ответит сердце красками зари
В неповторимом, жизненном узоре.
Увидишь ты как дорог каждый день,
Когда душа, взлетая, словно птица,
Искала душу, сквозь туман и тень,
Устав от одиночества томиться.
Когда Господь соединит сердца,
Дыханием любви согреет души -
Жена и муж – по замыслу Творца,
Ничто союз священный не разрушит!
Есть смертный грех по имени «уныние».
Из всех семи подлее нет греха…
Он – словно мышь, что гадит под святынею,
Он – словно зависть тайного врага.
В народе этот грех зовут по-разному:
Депрессией, кручиною, хандрой.
Его не победишь веленьем разума,
Он не подвластен силе волевой.
Моей маме
Три года без тебя как сон прошли,
Болит душа, от скорби сердце плачет.
Ты ТАМ уже, и где-то я в пути…
Но кажется, могло быть все иначе…
Нет слов, как не хватает мне тебя,
И рук твоих, и голоса, и взгляда…
Унылый день встречаю я скорбя,
Бессонна ночь, и нет душе отрады…
На линии нет тока,
А за окном афиши,
В троллейбусе тревога,
А кто-то просто пишет…
И вот головоломка,
Нет худа без добра:
На линии поломка –
Есть проба для пера.
Фрида Кало
великая мексиканская художница
Боль, отпусти меня хоть на минуточку, боль, отпусти.
Радость уходит, прости меня, Бог мой, прости.
Где мои краски? Где верная спутница - кисть?
Как от гангрены дремучей хочу я спастись!
Пальцы отрублены, крылья нельзя отобрать.
Можно себя и придуманный мир написать.
Скоро взойду я на гребень живого огня.
Тело больное сожгите, забудьте меня.
Нет, лучше помните лица полотен моих.
Трагипечальны они, но живее живых.
Смертную маску венчаю с последним костром.
Люди, любите друг друга! Уходит на слом
Весь мой разбитый болюче-телесный каркас.
Я стану ланью, вернусь и проведаю вас.
Съест попугай гору фруктов и спелый арбуз.
Йог Маша Петрова на лавке сидит,
Украдкой вздыхает, с истомой глядит,
Забыв пранаяму, асаны кляня –
Йог Маша Петрова влюбилась в меня.
Ей Шамбала чужда отныне навек –
Проснулся в Марии другой человек,
Ему бы корову, ему бы дитя
И тихую песню под шепот дождя,
Ему бы избушку с щелями в полу,
Ему бы икону над свечкой в углу,
Ему бы хозяина, лошадь, коня,
Спокойствие ночи, усердие дня.
Слова нижеприведенного стихотворения–песни написаны на музыку Солодченко Григория Ефремовича (Санкт-Петербург, Россия), талантливого композитора. Песня ждёт свою исполнительницу :)
А прослушать Музыку Солодченко Г.Е. можно в Интернете, задав на поиск название данной песни...
I.
Когда полночных звёзд лучи
раскрасят купол небосвода,
когда устанут трубачи
дневных мелодий,
когда обнимется покой
с тоской голодной –
- за твой нелёгкий путь мужской
помолюсь:
чтоб одолел ты боль и страх,
врага и зверя,
открыл в нехоженых мирах
свою Америку,
чтоб словом, делом и мечом
помог друг верный,
чтоб грела в холоде ночном
моя любовь…
Я лежал умирая в больнице,
я дышал атмосферой тюрьмы.
Видел смерти пустые глазницы,
видел пир я во время чумы.
Видел я как снимают одежды
во дворе превращая в золу.
Видел как умирает надежда
на заплёванном, грязном полу.
Видел взгляды в которых и тени
человеческого не найти.
Слышал злое рычание фени
из прокуренной "волчьей" груди.
Видел я как мала и убога
наша совесть людская подчас...
А ещё часто видел я Бога,
что ходил, сострадая, меж нас.
Молчал седой Ирусалим...
Высоких стен и грозных башен
Был вид величествен и страшен.
Кружили вороны над ним.
Ирусалим, Ирусалим,
Ты, убивающий пророков,
Обитель зависти, пороков,
Ты первенец,
Ты был храним
Любовью Бога Саваофа.
Но в недрах каменной души,
Утратив святость за гроши,
Тобой воздвигнута Голгофа...
Словно спрятавшись за лесами,
Монастырь тихой жизнью живёт.
Открывается перед глазами
Богослова Святой киот.
Иоанн Богослов – Покровитель
Всех писателей и чтецов,
Здесь хранит всех Святая обитель
Мудрость – память Святых отцов.
Люд съезжается на источник,
Окунуться в целебный ключ,
И душа разрывается в клочья,
Восхищаясь, как Бог могуч.
Совершенно случайно сегодня в интернете на глаза попало это письмо.
Не могу не поделиться им с "омилийцами". Его нашли в шинели неизвестного русского воина американские солдаты.
Только гораздо позже было установлено имя автора: Александр Зацепа. Светлая ему память!
Необычность этого солатского послания в том, что перед боем он разговаривал...с Богом.
Письменно. Вот его текст.
Их две, как ночь и день – светла, темна…
(В виду имею волосы, не душу)
Одна надежд искрящихся полна,
С другой я отношения порушу.
Одна семьёй своей окружена,
Другая одинока и повинна.
Одна – опора, спутница, жена,
Другая, как засохшая маслина.
Одна в лицо мне радостно глядит,
Другая зло буравит взглядом спину.
И тотчас пропадает аппетит,
Когда две фотографии я сдвину.
13 мая 1835 года увидело свет (в майской «Библиотеке для чтения») одно из самых загадочных сочинений Пушкина, написанное в едином порыве вдохновения за полтора года перед тем, 14 октября 1833 года. Пушкин предполагал включить эту сказку под номером 18 в «Песни западных славян», но передумал — вероятно, потому что общий колорит «Рыбки» совсем не балканский. Он самый что ни на есть русский, да и сюжет ее наш, местный, хотя отмечен у многих европейских народов — есть он, в частности, у братьев Гримм. Пушкин брался за обработку только тех мифов, в которых находил нечто близкое, непосредственно его волновавшее; в первой половине тридцатых самый мучительный для него сюжет — отношения художника и власти. Можно много спорить о том, был ли у него другой вариант поведения 8 сентября 1826 года, когда после двухчасового разговора с глазу на глаз Николай вывел поэта к придворным со словами: «Теперь это мой Пушкин». Как бы то ни было, десять лет жизни и легального творчества он себе купил, а чем заплатил — вопрос отдельный. Очевидно лишь, что главной проблемой, занимающей Пушкина в это время, становится вопрос о диалоге певца и власти. Два главных текста, посвященных их напряженным отношениям, — сказочная дилогия о золотом петушке и золотой рыбке.
Дай сил, Господь, … и дай железной воли,
Чтоб силами успешно управлять;
Дай мудрости постичь Твои Глаголы,
Чтоб волю на добро употреблять.
В больницах, тюрьмах, каторгах угарных,
В сырых ночлежках нищенских дорог –
- Дай, Господи, остаться благодарным
За каждый Твой прижизненный урок…
Опять неслышно, точно вор,
Прокралась ночь через забор.
В тюремный двор.
И взмахом чёрного крыла
Последний отблеск прогнала
Седая мгла.
А в недрах каменных гробов,
Среди хозяев и рабов
И бритых лбов,
В глазок заполненных "квартир"
Смеётся пьяный конвоир,
Но этот мир
Опять куда то на восток
мой поезд дальних сообщений,
роняя ломанные тени
летит жуя электроток.
Опять мелькающих столбов
в уме я складываю числа,
и нахожу я в этом смысла
намного больше, чем от слов,
Стирая шиной белые полоски
Машины мчатся в мраке суеты,
А глупый голубь лезет под колеса,
Клюет, не замечая быстроты.
Стою и жду сигнала светофора
Среди толпы задумчивых людей.
Вокруг меня шумит усталый город...
Мысль словно бродит в голове моей:
-Евангельские притчи нам сподручны,
Хотя ясны местами не везде:
Печемся мы о хлебе о насущном -
Заботится и птица о еде.
Притаившись, мягким пластом лежит она в колеях проселочной дороги и ждет только повода, чтобы взмыть и полететь: ветер ли заиграет, лошадь ли поднимет ее копытом или колесом — ей все равно, взлетит и облепит путника, и он не так легко отделается от нее. А если налетит настоящий вихрь и начнет вертеть, то она понесется смерчем, вздымаясь и торжествуя... Куда ни взглянешь — пыль повсюду. И в солнечном луче летают и золотятся миллионы легких пылинок: сверкнут, покрасуются и исчезнут в тени; значит, и тень полна ими... Где молотят или веют, там ей свободный полет: ее отдувает в сторону, а тяжелое зерно тихо струится в мешки и закрома. И напрасно хозяйки стараются отделаться от нее, выбивая ее из ковров и стирая ее с мебели: они только будят ее ото сна и наполняют ею воздух.
Когда-то солнце приносило людям радость и восторженное чувство ожидания тёплых дней после долгой унылой зимы. Но теперь, спустя три года, когда зной воцарился над всей планетой, солнце казалось пламенным адским колесом, управляющим миром.
В центре этого мира торжествовало безумие, во главе которого стоял клан Ло. От первого до последнего человека, оставшихся в живых на почти вымершей полупустой планете, все знали: Мистер Ло так же беспощаден как и могущественен. Если человек отказывался подписать соглашение с Мистером Ло о пожизненном ренте своей сущности, такого сумасшедшего ждала неминуемая смерть. Среди вычеркнутых — так звали тех, кто отказался от рабства, осталось всего несколько десятков человек. Они были вычеркнуты из реальности, их существование было невозможно, но удивительным образом они жили вопреки попыткам властей уничтожить последнее сопротивление.
