Омилия

Не спи, не спи! Ты знаешь, в этот час
Мир затаился, ожидая горе.
Уже давно за каждого из нас
Идёт война на радость злобной своре.

Не прячь глаза, как будто в жизни нет
Других, отмеченных мольбою:
Они взошли на Плаху и рассвет
Встречали вместе с Тишиною.

Других здесь нет, остались мы с тобой
В тумане снов, в горниле испытаний.
Не спи, не спи! Под сорванной звездой
Не видно слёз, позора и страданий...

 Мой дорогой читатель, хочу рассказать тебе одну незамысловатую историю, а скорее даже это будет маленькая зарисовка из жизни двух мальчишек: Андрея и Сашки. Волею судьбы они оказались в детском хирургическом отделении, не важно, какой именно больницы.
После обеда, когда юным пациентам положено отдыхать, дверь одной из палат с шумом распахнулась…

- Отдай! Отдай! Слышишь?
Смуглый темноволосый  Андрей выскочил в коридор. Он поспешил за рыжим мальчишкой, лет тринадцати. Тот был на костылях, но орудовал ими так умело,  что Андрей еле успел схватить его за край клетчатой рубашки. Еще мгновение – и мальчишка оказался бы рядом с ординаторской. Тогда влетело бы им обоим и за беготню по отделению, и за шум, поднятый во время "тихого часа".

Без воды река, что большой овраг,
Без любви мне друг, словно тайный враг,
Песня без любви, словно стон и крик,
Без любви и Бог не совсем велик!

Без любви, зачем в небе благовест,
И зачем тогда мне на теле крест?
И зачем тогда, наших душ родство,
И зачем тогда нынче Рождество?!

Я сама себе задаю вопрос,
Для чего в ту ночь был рождён Христос?
Чтоб в душе взросли два больших крыла!
Чтоб из века, в век в нас любовь жила!

За окном больничной палаты:
Рябины, клёны, берёзы.
С них падает жёлтая вата.
Метель. Тоска и морозы.
А птицы взлетают на кроны,
И ждут больничный паёк.
Голуби клюют макароны,
Дырявят с хлебом кулёк.
Добравшись до лучшей крошки,
Возьмут про запас еду.
А снег заметёт дорожки
В рябиновом том саду.

Кукла оказалась фарфоровая. В её глазах блёкло-голубого цвета можно было прочитать недоумение и испуг. Платье потеряло свежесть и яркость. И только глупая по своей щедрости улыбка неожиданно расцветала на бледном лице.

Кукла долгое время пылилась в серванте, пока к ней во время чаепития не подошла маленькая девочка. Она открыла дверцу бабушкиного серванта и извлекла оттуда куклу. Стекло шкафа тонко запело, и, губы куклы приветливо растянулись.

- Моя! Уола! Громко произнесла девочка, сразу привлекая к себе внимание. Шумные голоса взрослых притихли, и с десяток пар глаз с умилением посмотрели на малышку, наряжённую в белое кружевное платье и гольфы. В комнату заглянула бабушка Ольга Германовна и увидела, что кукла в руках у внучки.

  Как обычно вечером, забрав дочь из детского сада, Марина возвращалась домой. Возле подъезда вперемежку с пестрыми осенними листьями валялись сорванные  рекламные объявления.  Лишь одно каким-то чудом уцелело на серой кирпичной стене. Оно-то и привлекло внимание молодой женщины:

" Дорогие родители, любящие бабушки и дедушки!
На базе детского центра «Радуга» объявляется  набор в   детскую "Арт-студию" (лепка, рисование, аппликация). Группы 3-5 лет. Занятия по субботам и воскресеньям.
Мы с нетерпением ждем Вас!"

Герои — вымышлены, история имеет все шансы быть реальной.

Валька помирать не собирался. Ни сегодня, ни завтра, ни когда-нибудь ещё в ближайшем, обозримом будущем. Ну, это было так, пожелание — проведя в боях уже больше месяца, Валька, в принципе, смирился и с тем, что может и помереть. Но, конечно, не сегодня.

(вечерние зарисовки)

Зимние сумерки. Сон
через оконную раму
лезет со всех сторон,
я не пускаю — рано.

Мне ещё нужно успеть,
что-нибудь сделать к ночи.
В 40 пора уже ведь
не оставлять многоточий.

Лампы зажглись фонарей.
Тени, уже не прячась,
души крадут у ветвей,
спины свои коряча.

  Наденка брала ягоды и прислушивалась к голосу кукушки. Лес дышал прохладой, от земляники исходил удивительный аромат.
     Надя поднесла ягоды к лицу, зажмурила глаза...
— Кукушка, кукушка, накукуй мне годочки!
— Ку-ку, ку-ку, ку-ку...
— Кукушка, кукушка, накукуй маменьке!?
— Ку.
— Матушка Серафима! А пошто кукушка маменьке куковать  не стала? Только пол ку-ку  и сказала?

У неё раскосые глаза
и почти восточное обличье
и она худа как стрекоза,
наклоняет голову по-птичьи,
Словно бы вот-вот сейчас вспорхнёт,
и замашет над землёй крылами,
а потом над тучами блеснёт
и навек уже простится с нами.
Но она живёт в простом дому,
за стеною пьяные соседи,
и не интересно никому,
чем живёт таинственная леди.
У неё раскосые глаза,
у неё живут четыре кошки,
у неё на стенах образа,
а в шкафу порою нет ни крошки.
И не интересно никому,
как она порой в подушку плачет,
что, внимая сердцу своему,
не умеет жить она иначе.
К ней стучится в дверь бездомный кот,
за столом своих уже четыре,
у неё на всех не хватит квот -

О дождь!
Ты прекрасен и нежен, ты даешь земле живительную влагу,
ты радуешь всякое растение и каждое существо на земле!
Как прекрасны твои серебристые капли!

Глава первая

Эта история началась полтора  года назад, в сентябре 1895 года.

Я ехал поездом в Лондон — надо было уладить кое-какие дела с мистером Джейсоном — моим партнером в юридической конторе «Эммеральд и Джейсон», компаньоном в которой я стал после смерти отца.

Слабеют тучи на сносях,
известен им рожденья страх,
белее  белого крупа,
и так до вечера, с утра;
на время в одеянье влез
почти уснувший черный лес,
разбавлен цвет, светло от  гор,
и многоточия  узор -
сплошной завесою  с небес;
круговращательный процесс:
пар плюс мороз равно вода –
зачатье града, снега, льда;
процесс обратный: лед, тепло,
и сквозь небесное стекло,
которое не увидать,
то льет, то сеет благодать.

Лодка жизни у причала,
вёсла сложены. Финал.
Смерть – итог, и смерть – начало,
Точка «ноль». Пред ней видна
жизнь от вздоха и до вздоха,
траектория пути,
вехи, люди и эпоха…
Выдох с «Господи, прости!»,
отпеванье, слёзы, свечи,
холм могильный и «Аминь».
За «нулём» - Господь Предвечный,
да надежда на помин.

Мы — русские и говорим по-русски,
Язык наш отражает суть вещей.
Он точный, не двусмысленный, не узкий.
Хотя порой — не лесный для ушей.
Слова, произнесённые по-русски
Правдивы, откровенны и честны.
В них нет лукавства, плесени и лоска.
Они просты, понятны и ясны.
Я благодарна всем моим друзьям,
И всем врагам за строгие уроки,
За их любовь, за правду, за обман,
За эти недосказанные строки.

Мечтал веник орхидеей зацвести,
чтобы быть ему в большой у всех чести.

Распоясался, все прутья разметал,
и мести полы, конечно, перестал.

Как ни странно, веник — не зацвёл,
только мусора премного произвёл.

Выброшены прутья — лишний хлам,
и расцвел в домах большой бедлам.

Орхидеи почему-то не цветут,
веников и тех не стало тут.

Пластиком торчит в окне цветок,
тот что веник красотою влёк.

Йоль
Наверное, когда Бог создавал Адама и ещё даже не планировал что-то делать с его ребром, Он уже тогда вложил в саму его душу ревность. Во всяком случае, Йоль, как истинный мужчина, был тем ещё ревнивцем и собственником.
Будь его воля, он ко мне ни одного представителя своего пола и на выстрел бы не подпустил. Но, увы, обстоятельства были сильнее, и раз за разом приходилось смиряться, сверля тяжёлым немигающим взглядом почти чёрных в такие моменты глаз очередную спину. Особенно тяжёлым это взгляд становился, если спину дополняли плечи со звёздочками на погонах – в любом количестве этих самых звёздочек.

7. Две правды

На другой день нашей бабушке стало лучше, и мы с Алёнкой побежали в церковь за отцом Емельяном.

Когда ему сказали, что на развалинах монастыря нашли старую икону, он тоже заволновался, даже поручи от облачения никак не мог снять — запутался в крючках. За калиткой посмотрел на Джольку: она как солдатик на часах, была тут как тут, и свои хитрые глазки переводила то на батюшку, то на нас с Алёнкой, махала изо всей силы хвостом, ожидая похвалы. Мы погладили её, и сказали, что она главный поисковик, она нашла, а мы только отрывали ящичек... Батюшка улыбнулся:

— Вот, собачка, а тоже потрудилась во славу Божию! Это ж, чудо какое, ребятки: икона объявилась!.. даже умыслить невозможно!..

Как безумные свиньи
на краю пропасти
беснуются.

Достоевского
страшный сон.
И мой.

Дикий визг —
в ушах и сердцах
дыбится.

Христы
среди рыл,
спящие.

Бог
немой,
страждущий,

прости!