Гой ты, край мой родной! Корабельные сосны
И рябые от первого снега поля!
Да грядут чередой лета, зимы и вёсны,
И высоко звенят вдоль дорог тополя!
***
А над лесом закат. Серебристые кроны,
С тёплых крыш к облакам в трубы стелется дым,
И похож на щенка ветерок несмышлёный:
Потешается, кружит над храмом седым,
Треплет косы берёз и озябшие клёны,
Алые бубенцы разрумяных рябин,
И плывут над родной стороной моей звоны,
Над рекой в хрустале и над полем рябым.
Внизу стоит мама. Кажется, она зовет меня куда-то, потому что каждая клеточка моего существа ощущает ее настойчивое призывное ожидание. Если я на нее посмотрю, — непременно сорвусь: узкий ржавый карниз гнется под ногами. До поворота осталось сантиметров пятьдесят. Только бы ухватиться за угол дома, а там уже спасительное открытое окно моей комнаты. В неясном низу – смерть, в открытом окне – жизнь, с развевающимися шторками и громким звонком, который из комнаты перемещается в мою голову, настигает врасплох не успевший спуститься в нижнюю фазу сон и сразу обнаруживает его абсурдность.
— Ух.…Слава Богу – приснилось…. Спустить с кровати ноги…. Перекреститься. Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, аминь.
Накрапывает унылый осенний дождик. Тревожное серое небо, серая вода в пруду, серые утки (как же их много!), — все совпало: погода, природа, одинокая старость с больными ногами и палкой. Настроение — швах. Радоваться такому тусклому дню может только отпущенный на волю заключенный.
Неожиданно утки дружно, по неведомым людям законам стаи, гогоча и размахивая крыльями, как на водных лыжах пробороздили пруд.
Их цель — сделать православие разменной монетой общегуманистических практик, устранив, таким образом, опасного конкурента. Продажа стула или автомобиля безразлична для предмета купли-продажи. Но продать веру — значит уничтожить ее. Они это прекрасно знают. Поэтому борются с религией как с чудаком, который грозит «обрушить рынок». Ведь с узколобой монетарной точки зрения принципы и вера — это лишь задирание цены. Что дешевле, купить или уничтожить? «Гуманизировать» православие или объявить ему открытую войну? Втянуть в оранжевые проекты или сделать мишенью антицерковного оранжевого проекта? Именно такой ультиматум нам выдвинут сегодня. Нас склоняют к почетной капитуляции. Надо лишь согласиться стать либеральными. Либерализм — идеология, которая рассматривает остальной мир и любые другие формы власти как некие бренды. И церковный мир для них — просто одна из полочек в громадном мире-супермаркете.
Статья «Симуляция веры» о Болотном богословии и Майданном богословии написана в середине декабря 2013 года. И, честно говоря, я планировал её опубликовать не раньше февраля-марта 2014-го года, когда майданные страсти в Киеве окончательно стихнут. Но Антуан Аржаковский под Рождество выложил в Сети блестяще написанный текст «Я не могу молчать», который развивает (фигуранты моего текста — школьники, по сравнению с Антуаном) «площадное» богословие (примат политического над церковным). Круг замкнулся — Болотная, Майдан, Pigalle. Смысла держать мой текст взаперти не осталось.
Великой Империи жалкий осколок,
Так как же случилось, всё тщусь разгадать,
Как нашу державу, хранимую Богом,
Смогли так легко и предать и продать?
Все, что по крупицам сбиралось веками,
Все, что надлежит пуще жизни хранить, —
Без супостатов, разрушили сами.
И разорвалась жемчужная нить.
С возрастом (может, мы стали мудрее?)
Кажется всё очевидней ответ:
Всем и всегда воздаётся по вере.
Там, где нет Бога, — Империи нет.
Пока ещё не срок для солнечных капелей,
пока ещё вдали весеннее тепло,
Рождественская ночь кружится каруселью,
и Ангел распахнул прозрачное крыло.
Пройдёт всего лишь час, и снова, неизменно,
как было в январях всех прежних, прошлых лет
настанет яркий миг, и в сумрачной Вселенной
миров, судеб и душ родится Добрый Свет –
Свет Правды и Любви, которым нет преграды,
Который нас хранил и в бедах защищал…
Предвестная Звезда - высокая награда,
Явленье Рождества, Начала всех начал!
Может, и вправду какой-нибудь Дитрих живёт в Германии, сын мой. Если так, ему уже пятьдесят три года. Дмитрием навряд ли назвала, побоялась, скорей всего…
Долго мечтал увидеть Ирэн. Знал, что никак невозможно. Да и где её искать? Где? В ГДР? ФРГ? Но мечтал, как мальчишка. Хотел обнимать её, целовать, слушать ночной шёпот, в котором понимал только «майн либер» и ничего больше. Свои дети уже, а случалось, жена спит, а я смотрю в темноту и вспоминаю наши с Ирэн три с небольшим месяца.
В те годы попробуй сунуться в серый дом «пустите в Германию, поискать знакомую», могли и законопатить. Думать бесполезно. И работал на режимном предприятии.
Предощущения реальней,
чем это кажется,
итог известный и печальный:
они расстанутся.
Понятней Дантова тоска
всем разлучившимся,
рожденье Сына - главный миг
Сколько людей — столько лиц,
сколько людей — столько границ.
А за пределами — свет и мрак,
а вне пределов — дурак, чудак.
Я и не я, он и не он —
каждый по-своему заключён,
каждый по-разному потерялся,
каждый один на земле остался.
Ищет, безумный, себя и другого,
но не находит до встречи с Богом.
Не проникает свет в безумство,
Не льётся жизнь – замкнулся круг.
Непроницаемость – уродство
В слащавой свите пьяных слуг.
Своей рукой - отринут пламень,
Своею волею – во тьму.
Гнёт до земли пудовый камень
В душе, не нужной ни-ко-му...
На улице нынче холодно. Снежный декабрь укутал землю белым покрывалом, сковал реки ледяными цепями, разметал по улицам снежинки-звездочки, морозными узорами окна разрисовал. Искрятся они на солнышке разноцветными огоньками: то голубыми, то желтыми. Танюшка сидит возле окна, любуется, а еще отца ждет. Тот обещал елку живую принести. На Рождество без этой лесной красавицы не обойтись.
-Что-то долго, бабуль, устала я ждать,- вздыхает Танюшка.
-А ты делом себя займи. Глядишь, и время быстрее пролетит.
Облако-лошадь с длинною гривой
Мирно плывёт по небесной реке,
Кружатся всюду снежинки игриво,
И горизонт утонул в молоке.
Радостно птицы любуются высью,
Ель нарядилась в цветной серпантин,
Дремлют слова и сомненья, и мысли,
Облако-лошадь давно уж в пути.
Ночью хрустальною спустится тихо,
Быстро помчится по мёрзлой земле,
Облако-лошадь сказкою вспыхнет,
И растворится средь сонных полей!
... Нахожу и теряю.
Мгновения жизни - как всплески.
То бурлят и клокочут,
неведомым чем-то волнуя,
то степенно колышутся
полною чашей покоя...
Согревают мне душу
синевою небесной
«Отведав греха, необходимо
вкусить и горя…»
(свт. Димитрий Ростовский)
Что за удаль? Чьи мы дети?
Ворвались в жизнь небесных птиц.
И кто за нас будет в ответе,
Отмолит кто, падая ниц?
Ватагой шумною спешили малые
К обрыву дальнему, где жили ласточки.
Чьей злою волею туда направлены
Вершить злодейство?
Где ваши мамочки?
За речкой Урёмкой
Мы с Алёнкой идём из храма, держимся за мамины руки: мы — не маленькие, просто нам весело.
Я на исповеди сказал батюшке про свои грехи — не могу остановиться, дергаю Алёнку за косу, дерусь с мальчишками, а ещё стрелял из рогатки в птиц.
— А что делали птицы, когда ты в них из рогатки целился? — Спросил меня батюшка.
— Сидели на дереве и пели свои птичьи песни.
Хоть я нечасто появляюсь,
И исчезаю иногда,
Но омилийцем все ж, являюсь.
И так бегут, бегут года...
О, сайт Андрея и Светланы! —
Нет-нет разбудишь ото сна.
Ни панибратства здесь, ни брани,
И смысл велик, и цель ясна...
Здесь уживаются спокойно
И мэтр, и поэт простой.
И ясно: некто недостойный
Сюда не станет на постой.
Николай позвонил племяннику Славе. Объяснил, что находится в Пензе, в командировке, хотел бы на денёк заехать в родное село. Когда ещё выпадет случай. Пятнадцать лет не был в Троицком. Племянник радостно зачастил: «Дядя Коль, приезжай, не раздумывай, на машине встречу. У меня хоть и старенький внедорожник УАЗ, довезу в лучшем виде».Племянник, крепкий мужик тридцати пяти лет, встретил на перроне. Подхватил сумку: «Через полчасика, дядя Коль, домчу на место! Машина – пуля!» Николай предполагал увидеть раздолбанный многолетней эксплуатацией агрегат и ошибся – «внедорожник» выглядел прилично, снаружи сверкал новой краской, и салон соответствовал внешнему виду.
– Ты что своему джипарю евроремонт сделал? – спросил племянника.
– Ну! – весело ответил Слава.
Когда вместо желанного, предрешенного, почти приказанного сына Александра родилась только всего я, мать, самолюбиво проглотив вздох, сказала: «По крайней мере, будет музыкантша».
Когда же моим первым, явно-бессмысленным и вполне отчетливым догодовалым словом оказалась «гамма», мать только подтвердила: «Я так и знала», — и тут же принялась учить меня музыке, без конца напевая мне эту самую гамму: «До, Муся, до, а это — ре, до — ре…» Это до — ре вскоре обернулось у меня огромной, в половину всей меня, книгой — «кингой», как я говорила, пока что только ее «кинги», крышкой, но с такой силы и жути прорезающимся из этой лиловизны золотом, что у меня до сих пор в каком-то определенном уединенном ундинном месте сердца — жар и жуть, точно это мрачное золото, растопившись, осело на самое сердечное дно и оттуда, при малейшем прикосновении, встает и меня всю заливает по край глаз, выжигая — слезы.
Мой огонь ещё кому-то нужен...
Я сварю ему стихов на ужин,
к завтраку я нашинкую строчки,
песни проращу в душе цветочками...
Господи, зови его к обеду,
чтобы одержал Твою победу;
чтобы жил со мною как в раю,
я Тебе, Господь, его дарю.
Поклонюсь деревьям тихо.
Спят знакомые дома.
В молоко, под вечер, лихо
Превращается туман.
Редкий лай летит недолго,
Приземляется в сугроб,
Дым из труб людскою долей
Уплывает за порог.
Я иду дорогой хрусткой,
Что-то шепчет мне звезда,
И снежинки плавно кружат,
Словно прошлые года.
