Омилия

"Кто вольный? Воли нет и у ворья,
  И дaже у рaсстриг - спроси рaсстригу!
  Тaк через что же вольным стaну я?"
"Кaк через что? А через букву, книгу…"
Евгений Александрович Евтушенко
«Ивановские ситцы», 1976 г.

Осыпает белым просом по дорогам, по полям
Счёт ведёт хозяйка Осень и цыплятам, и кулям.
Эх, ямщицкое веселье! Ну погодку Бог послал…
А в горах Венесуэлы люди ездят на ослах…

Он – бог марионеток, режиссёр
их невзаправдашних тряпичных судеб;
плетётся жизни кукольной узор
из зазеркалья человечьей сути.
Коварство Коломбины, плач Пьеро,
«ха–ха» Петрушки и Арапа хамство –
знакомо миру, словно мир, старо…
Но искони, с завидным постоянством,
проворно, хитроумно и легко,
с неограниченной ничем свободой,
театрик ловкой водится рукой –
живущим в каждом
                            «эго» - кукловодом.

Ты стоишь между миром и мною,
Защищая меня и храня,
Светом вытканной крепкой стеною
Из надежды, любви и огня.

Ты вдыхаешь в себя ураганы,
Оставляя мне утренний бриз.
Ты врачуешь смертельные раны,
Ты за мною бросаешься вниз.

За некрашеным столом
Бог сидит в пол оборота,
Терпеливо ждет кого-то,
На доске чертит гвоздем.

Остывает самовар,
Пар под потолок струится.
Кошке мышь во сне приснится,
Пауку в окне - комар.

Будет ноша по плечам,
Будет каждому немного.
Будет путнику дорога,
Мир - натруженным рукам.

О Святой Земле я не смела мечтать. Просто знала, что недостойна. И сейчас знаю. Да и 50 тысяч рублей – для меня астрономическая сумма. Но Щедрый и Многомилостивый Господь исполняет «во благих желание твое» (псалом 102) даже, когда ты сам его не осознаешь и не видишь в глубине своего сердца.

В феврале с отдыха в Египте вернулись моя крестница с мужем и передали мне Крест, с которым ими во время поездки в Иерусалим был пройден Путь Скорби Господа нашего Иисуса Христа.  Тут я посмела возмечтать, позвонила батюшке и решительно попросила его молиться, чтобы мне поехать на Святую Землю.

Чутко охраняя статус-кво,
И не зная берега иного,
Говорим мы часто: «Рождество»,
Забывая добавлять: «Христово».
Нам за ту стыдливость – в сердце кол!
Ведь для нас все то, что вечно – лживо.
Зверю по нутру богатый стол,
Своенравье, сласти и нажива.
Что нам купола, колокола,
Исповедь, Причастье и Крещенье?
От соблазнов пышного стола
Далеки пощенье и прощенье.
Искони напоминая всем
Водяных, русалок или леших,
Мы забыли, кто мы и зачем –
Нас учили в школах КГБшных.
«Леший», брат мой, вытолкни взашей
Все безумье мыслей, чувств, проделок.
Что традиций может быть верней,
С бесами не поощрявших сделок?
Накануне всенощной молясь
Покаянно, истово, рисково,

Рождение, смерть – это близко и рядом,
ты даже не знаешь, каким таким взглядом,
какою такою  коснулось “рукой”
всего, что и стало земною рекой,
всего, что в себе неизвестность таит,
и  длится, и тянется  долгая  нить,
связуя события лет и  времен,
и слышатся тихий таинственный звон
и пение ангелов, помнится хлев,
сиявший,  и Сына приять не успев;
и помнятся всеми звезда и  дары,
и место, где  робко стояли волхвы,
и света потоки, что сверху  лились:
вещала победу  над смертию жизнь!

Сомненья тают, словно снег,
Приятны города объятья,
И фонарей печальных свет
Струится сказочною явью.

Спокойно музыка звучит,
Танцуют статные деревья,
Фонтан сверкает и молчит,
И незаметно тает время.

Нет одиночества и зла,           
Весь мир вмещается в молитву,
И догорает день дотла,
И ночь летит седой орлицей.

Темная декабрьская ночь. От холода жители Вифлеема и многочисленные гости укрылись в теплых домах. И лишь Спасителю мира нет места в доме. Пречистая Дева Богородица со своим обручником Иосифом нашли ночлег в пещере для скота.

Именно в этом скромном Вифлеемском вертепе благоволил Богочеловек родиться в наш грешный мир. И вот уже больше двух тысяч лет место Бога — на задворках нашей жизни, а не в центре всего нашего существования, как должно было бы... Христос родился! И лишь далеким восточным волхвам и малограмотным пастухам открывается эта тайна. Волхвам — потому как они искали надмирной мудрости, того, что превыше всех прелестей и соблазнов мира. Пастухам — потому что они, проводя большую часть своей жизни в единении с природой, сохранили естественную простоту и чистоту.

1

Шестого марта в НИИ Ортопедии и протезирования  намечался грандиозный концерт с участием самой Эдиты Пьехи. В палате, где лежала Елена Леопольдовна, делались последние приготовления: снимались бигуди, подкрашивались ресницы, мазались губы. Больные становились женщинами.

Мороз сковал холмы и долы
В час предрассветной тишины.

Плоды незримой мандрагоры*
Благоуханием полны.

Всё погружая в сон летящий,
Посеребрила мир зима.

Уж близок день - душа обрящет
Тепло и радость торжества!

Господь – Спасение от тлена,
И разрушение оков,
Освобождение из плена.

Не форма,  а суть – в вере,
Младенец  родился в  хлеве,
родился  для нас, втайне,
не взирая на крайний
и холод,  и мрак   условий,
открыв родство не по крови.
И шепчет теперь на ухо
слетевший к нам ангел Духа,
и открывает завесу,
и служит тому интересу,
который  всего важнее,
который теплом на шее,
и чуть отворяет дверцу
в замерзшее наше сердце.
 

Я не могу наполовину
Сжигать мосты.
Так лучше, если выстрел в спину,
В мои кресты.
Удары липнут бестолково:
Один разбит.
Но ослепительное Слово
На нем звенит.

Неужели я увижу, как несёт Славутич волны
Между снежных берегов?
Ожиданием томимый и предчувствием исполнен,
Я свободен от оков.

Наслаждаюсь стылым ветром, робким снегом-недотрогой,
Жарким трепетом горя.
Дух Рождественский витает, и ведёт меня в дорогу,
В светлый праздник января.

Гой ты, край мой родной! Корабельные сосны
И рябые от первого снега поля!
Да грядут чередой лета, зимы и вёсны,
И высоко звенят вдоль дорог тополя!

***

А над лесом закат. Серебристые кроны,
С тёплых крыш к облакам в трубы стелется дым,
И похож на щенка ветерок несмышлёный:
Потешается, кружит над храмом седым,

Треплет косы берёз и озябшие клёны,
Алые бубенцы разрумяных рябин,
И плывут над родной стороной моей звоны,
Над рекой в хрустале и над полем рябым.

Внизу стоит мама. Кажется, она зовет меня куда-то, потому что каждая клеточка моего существа ощущает ее настойчивое призывное ожидание. Если я на нее посмотрю, — непременно сорвусь: узкий ржавый карниз гнется под ногами. До поворота осталось сантиметров пятьдесят. Только бы ухватиться за угол дома, а там уже спасительное открытое окно моей комнаты. В неясном низу – смерть, в открытом окне – жизнь, с развевающимися шторками и громким звонком, который из комнаты перемещается в мою голову, настигает врасплох не успевший спуститься в нижнюю фазу сон и сразу обнаруживает его абсурдность. 

— Ух.…Слава Богу – приснилось…. Спустить с кровати ноги….  Перекреститься. Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, аминь.

Про дуб и Наташу Ростову

Накрапывает унылый осенний дождик. Тревожное серое небо, серая вода в пруду, серые утки (как же их много!), — все совпало: погода, природа, одинокая старость с больными ногами и палкой. Настроение — швах. Радоваться такому тусклому дню может только отпущенный на волю заключенный.

Неожиданно утки дружно, по неведомым людям законам стаи, гогоча и размахивая крыльями, как на водных лыжах пробороздили пруд.