Омилия

В январе 2013 убийцу Георгия Гонгадзе суд приговорил к пожизненному заключению. На самом нашумевшем политическом убийстве Украины была поставлена точка.

…Первую любовь англичане называют «puppy love» — «щенячья любовь». Удивительно точное определение. Это первое сильное чувство не теряет своей остроты на всю оставшуюся жизнь.

Ты хочешь дойти до конца?
Не уронить лица?
Ты или я - в борьбе?

Вот хлеб. Вот ночлег. Вода.
Когда ты придешь сюда,
Знай - это все тебе.
2013

Я светлым зернышком упал на почву века,
Но дом мой небо, и туда всегда стремлюсь.
Живу, люблю, надеюсь и молюсь
О крыльях ангела, о сердце человека.

02.2012

«…евромайдан отпраздновал
победу канонадой».

Прости, Отец, мою печаль.
Мою печаль прости мне, Отче.
Хмельное время плавит сталь,
И тяжелеют болью очи.

Я не приемлю их побед.
От разговоров их мне тошно.
Но в предвкушенье новых бед,
За них, слепых, молюсь я тоже.

Простых солдат благодарю.
О миротворцах сердце плачет.
Несёт кровавую зарю
Нам сатана и ад в придачу!

Евромайдановцам в Харькове

Проспектом чёрным, опустелым
Вы с флагами текли рекой.
Союз ваш мрачный, скороспелый
Был злою дьявольской игрой.

Орали вы, чтоб просыпалась
Отчизна добрая моя.
Лишь кровь закатом разливалась
И воздух, омертвев, стоял.

-Счастье? Что такое счастье? - думала маленькая снежинка, паря в воздухе. - Наверное, счастье - это красота. Вот капля воды - она, должно быть, счастлива! Она такая прозрачная, такая круглая, такая сверкающая! Ах, как бы я хотела быть каплей.

Снежинка упала на ладонь маленькой девочке. Растаяла. И стала каплей. Прозрачной, круглой и сверкающей.

-Счастье!? - думала капля. - Счастье, наверное, это - полет. Это ощущение парения и невесомости. Вот, что такое счастье. Ах, как бы я была счастлива, если бы я летала!

Девочка засмеялась, перевернула ладонь и капля скатилась вниз. Она летела-летела, и наконец, упала на землю и превратилась в лужу.

Не ходи туда,           
Где мертва вода,
Где дремучий лес,
Где хозяин бес.

Ты лишь горд, но слаб.
Мыслишь – бог, но раб.
Ты готов восстать,
Но не путь держать.

Не ходи в тот лес,
Где хозяин бес.
С ним не ешь, не пей
Ты душой своей.

Весна приходит в город невзначай,
Цветёт багульником
И просветляет лица,
И снится городу Заветная скрижаль,
Заветная скрижаль всем людям снится.

Сквозь толщу мыслей, суету ночей
Проходит свет загадочно-печальный,
И не поднимешь ты в ответ очей,
И не смахнёшь слезу,
И не увидишь тайну.

Но сердцем ты почувствуешь вину,
Пойдёшь на свет,
Раскрыв ему объятия.
Кто свет познал,
Тот не познает тьму,
Кто человеком был, поймёт:
Всё люди – братья

Все - братья, все!
И нет причин,
Чтоб убивать или вредить друг другу,
Любовь спасёт,
Спасайтесь как один,
Оставьте зло,
Доверьтесь ей как чуду!
 

Мы живем в состоянии постоянного страха. Мы привыкли к боязливому чувству, сроднились с ним. И уже, наверное, не можем жить без него. Мы тревожно озираемся по сторонам, идя по улице, с недоверием смотрим на человека, вошедшего с нами в лифт. Мы спешим запереть замки, закрыв дверь в своем доме. Нам неспокойно, постоянно неспокойно.

А чего мы боимся? Мы боимся смерти.

Внезапной, насильственной, просто смерти.

Я думаю об этом сегодня, когда мы идем в храм. На улице — дождь, и мы идем медленно. Обычно мы в храм бежим, он у нас совсем рядом — одна автобусная остановка. И мы бежим, от радости даже немного пританцовываем, так нам хочется побыстрее на службу. А сегодня еле плетемся.

Наверное ничто так сильно не занимает человека, как его собственное бытие. И правильным было бы считать каждого уважающего себя человека приверженцем счастливого существования в этом столь нестабильном и бесконечно враждующем мире. 

Кажется, будто вражда — это некий субстрат, концентрация невидимого злого умысла где-то вне своего собственного мечтательного «Я». И ведь как приятно мечтать о себе: добряке, выпирающем грудь при каждом удобном случае. И вот ещё — та самая вражда, злоба внутри — вполне объясняется внутренней жаждой справедливости. Никто ведь не скажет, что он является разрушителем чужой и тем более собственной жизни. Напротив, человек оставляет за собой право решать кому быть счастливым, а кто просто обязан уже на земле непрерывно испытывать муки ада. При этом, чтобы самого не зацепило, хватается из последних сил за последний вагон уходящего «к счастью» поезда.

Наметив меня объектом миссионерской обработки, учительница первая моя по духовному возрастанию Вера Аввакумовна начала заходы делать. С одной стороны подкатит, с другой подрулит. Да меня тоже так просто не возьмёшь, ещё тот скользкий фрукт – увиливала. Аввакумовна хитрован-дипломат каких поискать. Сумела-таки подловить. Приносит пачку фотографий, ездила с общими знакомыми в Ачаирский монастырь. Март, снег – они в источнике купаются. И не только дяди-тёти – дети плещутся… Восторг с фотографий брызжет... У меня и вылетело: «Прелесть какая! Вот бы так! Неужели, вода тёплая?»

А я ещё ловлю себя — как выкуп,
а я держу себя — за соловья в снегу.
...А Ты меня несёшь как долгий вдох и выдох, —
(и как не устаёшь — так долго! — на весу).

Дмитрий Воденников, "Четвертое дыхание"

это страшно и нужно прожить
как прививку... змеиный укус
той реальности где миражи
искажают не зрение – вкус

Минуты светлой тишины...
Горчит полынью терпкий ладан...
Твой, сердце, каждый вздох оправдан
Слезой осознанной вины.

Ушли они, уйдем и мы -
Поодиночке или строем.
Наш хрупкий мир давно расстроен,
В распадке личные миры.
                       
Мы с вами в ваш последний час...
Оплакивать не страшно - больно...
Да мысль терзает своевольно:
Найдется ль кто - молить о нас?
                                                                                 

Вселенская родительская суббота - 2014

…А сребреники падают в ладонь –
подсчитывает выгоду иуда.
Всё пожирает дьявольский огонь
и души обезумевшего люда.
Раскаяться иуде недосуг –
антихристы благословили сына…
Но где-то ждёт петлю забытый сук
с дрожащею листвой седой осины.
 

Арестован!

Анна Васильевна почувствовала слабость. Закружилась голова. Она прислонилась спиной к стене, беспомощно глядя на сестру милосердия Евгению, прибежавшую из больницы со страшной новостью.

Валя арестован. Его взяли прямо в больнице, и повели, должно быть, в железнодорожные мастерские, где происходил суд над восставшим Туркменским полком.

Звенела осенняя степь, как от копий сраженье,
смыкаясь сухими рядами ковыльной воды;
в объятьях своих поглощая и жизнь, и мгновенья,
и грусть подымая из недр остылой груди.
Смеялась до всхлипа земля в полутьме отраженья
тех дней, и вскипал золотистый угар:
казалось, ты был там, и это слепое свеченье
внутри разливалось, как тайный мучительный жар.
«Тогда» и «сейчас» отзываются в генах событий,
глухих изваяний, слепых молчаливых ветвей,
и рвутся рыданья раскопок и горьких открытий,
и бренное время над степью все славит ее соловей.

«У хищников сегодня пир:
Меню обмана так богато!
Но все еще огромен мир
Людей, им не отдавших плату».

Т.

Растаял снег в лесу застывшем,
Следы растаяли твои.
Видать, привязанность простыла
И заразила нас двоих.

Чихали листья под ногами,
Температурила кора,
Видать, мы не сошлись мирами
И разбежались по дворам.

Пройдусь один дорогой зыбкой
Там, где бродили в первый раз,
За нами солнышко скользило,
Касаясь немудрёных фраз...