Омилия

Прячется в просеке, в канавках, среди трав душистых чудесная ягода земляника. Крадётся игривый луч солнца, мелькает в прорезях меж ветвей, и падает на красные капельки — ягодные головки, ласково склонённые к земле. Сладкий запах земляники манит разную живность, кружится мошкара в облаке ягодного аромата. А чем человек хуже? Ему ведь тоже мимо не пройти…

Погружается путник в прохладу леса, забывая о знойном мареве, идёт, в такт мыслям своим по лесу блуждает взглядом. Вдруг видит — на пригорке между трёх массивных клёнов раскинулся зелёный ковёр узором ягодным. Столько ягоды — чудеса! 

1

Жили-были муж с женой, да каждый со своим сатаной. Строили друг друга, лепили из всего, что под рукой было: из обид, из недоделов, из амбиций и грандиозных обманов, а также из мгновений любви и заботы, сколько их было. По сусекам не скребли, по крупицам не собирали.

В общем, расточали друг друга и разрушали с величайшим старанием, а строили неохотно и изредка.

Глядит жена, что кирпичей для мужа белых отыскать не получается, а из черных-то какой муж получится? На хитрость идет, черные кирпичи в белые перекрашивает — хоть изредка.

Так и муж делает: красит  кирпичики в разные цвета, чтоб не так тоскно было на жену глядеть.

Год прожили, два, а на третий ливень и гроза средь ясного неба: все покрашенные кирпичи цвет потеряли и черными стали. Как теперь жить?

Человек — не забор, незачем его красить в какой-то цвет, нельзя к нему и относиться, как к покрашенному в один цвет и, главное, сам человек не должен так к себе относиться. А то ведь, порой, и хочется видеть в человеке — человека, общаться с ним — как с человеком, а он в себе только забор и видит.

Человек — не забор, его нельзя сводить к забору, хотя и без забора не бывает человека. Ведь каждый устанавливает себе нормы, ограничивает размах своего движения и чужого приближения. Забор — вещь полезная, если  служит человеку, а не человек ей.

Нельзя считать себя красным или белым, зелёным или голубым, серым или чёрным. Надо считать себя Божьим, чтобы не делаться рабом никакому забору.

А то ведь бывает, затеешь с кем-либо беседу, а он тебе сразу: «Какого цвета твой забор?», или, ещё хуже, общаешься с человеком, а тут подходит кто-то третий, впереди себя свой забор прёт, тычет им в лицо и орёт: «Не смей разговаривать с этим — у него забор неправильного цвета!».

И как объяснить таким, что заборы меня совершенно не интересуют. Люди порой красят их сами не понимают в какие цвета.

Зато значимо другое: кто живёт в доме за забором и как он относится ко Христу.

Неважно что говорят люди, что пишут на своих заборах и какими цветами их разукрашивают — важно  ради чего, с какой целью они красят заборы в те или иные цвета, кому хотят угодить. Если угождают не Христу, то какая разница какого цвета забор?

Если бы я, тщательно исследуя себя, обратил внимание на свои собственные погрешности, мою небрежность и невежество, то вероятно, едва ли я решился бы увещать к чему-либо доброму простых людей на приходах, ибо в Писании сказано: «Вынь прежде бревно из твоего глаза и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего» (Мф. 7:5) и «Как же ты, уча другого, не учишь себя самого?» (Рим. 2:21). Эти слова Писания чрезвычайно ужасают меня, но также я понимаю, что на моих плечах лежит другое большее и невыносимое бремя, о котором сказано: «Лукавый раб! …для чего же ты не отдал серебра моего в оборот, чтобы я, придя, получил его с прибылью?» (Лк. 19: 22–23).

«Формат», привычное для нашего слуха слово пришедшее когда-то в нашу речь и плотно в ней обосновавшееся. Думаю, для нас не составит особого труда заглянуть в словари и прочесть там, что слово это переводиться с нескольких языков как «вид, наружность». Говоря иначе, — рассуждая о формате чего-то мы пытаемся описать вид этого предмета и его наружность согласно каким-то общепринятым понятиям и стандартам. И конечно, не буду отрицать, что это во многом облегчает нашу жизнедеятельность. Несомненно и то, что использовать «форматы» нам привычно и обыденно! В нашем мире есть форматы для всего начиная от вещей неодушевленных и заканчивая определениями душевных свойств человека. «Так нам проще жить», — заключите Вы и будете конечно правы. Но дело в другом.

Разговор не ладился. Игроки терпеливо лгали друг другу, оптимистично скалясь в пластиковой улыбке и энергично потрясая руки сменяющим друг друга переговорщикам. Нужно заметить, что это не было легкой задачей — скрывать правду, подкидывая противнику ложный след, пустышку, обернутую в блестящий фантик случайных слов и жестов. Обман перемалывал своих жертв, надстраивая все новые и новые лабиринты сети над миром, чью судьбу решали в этот вечер в многокомнатном сьюте лучшего отеля Швейцарии. Говорили, как и всегда, о свободе. Но переговорщики понимали ее по-своему, вкладывая в это понятие особый тайный смысл, разворачивающий ее массовое производство в элитарный продукт.

От правды — к истине,
из истины — в любовь:
дорога к Богу —
словно путь от Бога.
Мы лили кровь чужую,
пот и кровь
своих родных,
лелея чушь святую.

Как адский вихрь —
дороги маета:
идём куда-то в темень
зазеркалья.

В бессмысленное
боли
нагнетанье
нас превращают
страх и суета.

Откуда жизнь
во мне? Ужель из ада,
в который отродясь
погружена?
Ужель Господь,
души моей отрада,
сошёл за мной?
Неужто — спасена?

Inter anna silent Musae*

Музы не молчат,
а бьют по пушкам —
чувством, словом,
вздохом, тишиной.
Музы равнодушны
к заварушкам,
но не умолкают
за спиной.

Правду петь,
когда болит другому,
музы не обучены
никем —
слёзы льют,
и другу дорогому
дарят горсть
своих мифологем.
---

* (лат) Среди оружия молчат музы.

Что ж ты льёшься свет печальный
Вслед судьбинушке моей.
Бродит месяц одичалый
Меж небесных фонарей.

И весна мила и юна,
Птичьи песни, словно мёд,
Но души уставшей струны
Ничего уж не берёт.

Не ликуйте, злые силы.
Не приду к вам на поклон.
Пойте птицы, что есть силы!
Пусть печаль уходит вон!
 

А их разлучили нелепо и скоро!
Им жить бы, да жить - быть друг другу опорой.
Но этот проклятый «квартирный вопрос»!
Да внуков родимых - немалый прирост!
Бабусе сказали: «Гони старикана,
Не нужен  тебе он, без денег в карманах!
А дом продадим – эту рухлядь и хлам,
Сама переедешь, бабуля жить к нам…»

А бабушка с дедушкой жили дотоле
Лет десять в согласии, в мире, в покое.
Дедуля в хозяйстве – отъявленный дока,
Порядок любил от ворот до порога -
Канавку почистить, смастрячить мосток,
И всё по науке, во всём виден толк.
Старушка по дому, пекла пирожки,
Ей всё было любо и как-то с руки.

Снег — бел,
как мел

и смел —
поспел.

К земле
идёт,

себя
кладёт

как путь
для чистых,

не-земных,

белее снега;

суть —
святых.