Омилия

Мир очень изменится, если в нём сможет спрятаться рыцарь.
Честертон. «Дракон, играющий в прятки»

Из дневников

Что человеку нужнее: хлеб насущный или поэзия1? Для животного в нём — однозначно хлеб, для человека в нём — однозначно поэзия. «Не хлебом единым жив человек». Понимание этого — залог выживания, именно поэтому люди забывают о священном жизненном избытке, без которого быть человеком невозможно.

Новый дом

Сеню, когда он лишился родителей, тётка отвезла за город к бабке и деду. Как вошли они только в калитку, да как выросла пред ними избёнка в искристом снегу, так решил он про себя: «Убегу. Минутку выберу — и убегу».

Было тут ему непривычно. Первое – слишком тихо. Второе – всё делается неторопясь. «Поспешай неспеша», — дед говорит. И мобильник не ловит.

Уезжая, тётка крепко мяла в объятиях Сеню, звонко целовала в щёку бабу Шуру и деда Костю. А потом поклонилась им и сказала:

— Ну, воздай вам Создатель за доброту.

Сеня это запомнил. Слово новое – доброта – полюбилось ему. С тех пор он его где надо и где не надо вставлял. Скажет — и слушает, что выходит.

Баба Шура

Земной отрезок – малый лоскуток
От полотна длиною в бесконечность.
В пасхальный цвет окрашенная вечность,
Кто мог из древних твой найти исток?

Проходит жизнь в изгибах пустоты,
Как высохшее русло Иордана.
Но след ещё не стёрся каравана,
Что уходил в сияние звезды.

С тех лет далёких не внушают страх
Её лучом расколотые чащи,
И тающего мёда слаще
Благохваленье неба на устах.

Домой вернуться, но путём иным.
Застыть фигурками в иконостасе;
Стать солнечного света частью,
Как ветвь неопалимой купины.

2019

У Роберта Шекли есть один удивительный рассказ о некой древней цивилизации, создавшей на некой планете необыкновенный аппарат "Ответчик" – в котором содержались ответы на все вопросы, которые только могут задать мыслящие существа.

Дом снаружи – обыкновенный.

Серый, толстый, непоколебимый.

Но из этих обыденных стен

Никогда никого не выгонят.

Всем – приют! В кухне чай и кофе

Ждут моих дорогих друзей.

И посуда чуть звякает: скоро ли?

Здесь поет и блаженствует кот,

Самый милый прекрасный урод,

Начинавший житье под забором.

Исполняя здесь должность свою,

 Он теперь намывает гостей

И мурлычет у двери: идут!

Время болезни и/или возраст — это когда ты знакомишься со сложностью своего телесного устроения посредством его поломок. Сразу открывается сокрытая в теле бесконечность всевозможных процессов, отношений между процессами. И эта громада телесных смыслов поражает воображение, здоровый человек не имеет возможности пронаблюдать это, ибо здоровье скрывает от него эту метасложность тела.
Когда видишь насколько умно устроено твоё тело, насколько оно превосходит твоё понимание, вообще понимание человека, включая докторов, некий ужас охватывает — словно в бездну заглядываешь, а эта бездна и есть ты. Или не ты? Тело — это я или нет? Или оно само по себе как бы, т.е. независимая от меня данность — оно дар мне. Кто мог подарить мне такую непостижимо сложную одежду? Только Бог-Творец, ибо даже тело моё, дар Его — превосходит меня как я себя знаю.
Как мудрый Сократ, понимаешь, что ничего не знаешь — даже о своём теле. Всё, что я могу — благодарить, ибо знать как должно, знать в полноте ничего нельзя — всё лишь отчасти.
Но Бог щедр, Он даёт знать от своей полноты всё, что тебе нужно знать здесь и сейчас — чтобы спасаться и спасать. Не вообще — ради любопытства, а в частности — для дела, ради нужды в знании. Бог не поощряет праздноумия, потому праздноумцы нуждаются в ученых умах, движимых праведной жаждой — таким открываются тайны.

Упало – разбилось.

Такая потеря.

Неловким рукам своим

Больше не верю.

От звонкого чуда

Остались осколки

А я их в стихи

Собираю неловко.

Начав ходить в храм в конце 90-х годов XX века я долго не мог понять, отчего все собирающиеся здесь люди так равнодушны к культуре и искусству. Почему они считают творчество чем-то неважным, "мирским" – как они его называют, но при этом, хоть они постоянно, чаще всего, не кстати, возглашают о своей вере, жизнь подавляющего большинства из них не стала от этого ни ярче, ни полнее, ни радостней.

Стали чаще и горше утраты,

Все труднее скрывать уязвимость.

Улыбаться – как ставить заплаты

На прорехах непоправимости.

Я прощать разучилась. Уходят

Непрощенные мною. Но сводит

Болью мышцы лица в маску белую:

Жизнь по капле уходит из тела!

Не оставь меня, Боже, в горе!

Примири, защити… Очисти.

И отцовской своей рукою

На путь жизни наставь и истины.

Так молюсь, зажигая лампаду…

Разве важно – права, не права ты?

Боже вечный, Любовь распятая,

Быть с тобой – это боль и радость

Но уже тверже грунт под ногами.

Вновь суду Твоему предстою.

И, мешая слова со слезами,

Всех прощаю и всех люблю.

У кого вой? у кого стон? у кого ссоры? у кого горе? у кого раны без причины? у кого багровые глаза? У тех, которые долго сидят за вином, которые приходят отыс­кивать вина приправленного (Притч. 23, 29-30).

Они уходят от близких в алкогольный дурман, в какие-то темные коридоры, куда никому нет доступа. Вот он, стоит рядом, бесконечно любимый сын, надежда всей материнской жизни. Стоит, покачиваясь, нетвердо держась на ногах. Хмельная, заплетающаяся речь, тупой взгляд, бессвязные фразы. А мечтала, что вырастет, выучится, станет поддержкой и опорой состарившейся матери. Что женится на красивой и доброй девушке, а там и внуки пойдут.

Отбрось уныние! Напрасен скорбный вдох!
Имеешь многое, вручил все это Бог.
И не завидуй радостям других,
не знаешь горечь ты печалей их.
Тепло приятно нам чужого очага
и у соседа – запах пирога.
Там потрудились, вымесив пирог,
погнули спину, припасая дров.
Отбрось уныние. Напрасен скорбный вздох.
Везде имеется тот роковой чертог!
И не завидуй радостям других,
не знаешь горечь ты печалей их.

(По мотивам стихотворения Фридриха Рюкерта "Sei unbet;rt und unverst;rt…") (1788-1866)

Friedrich Rückert (1788-1866)

Sei unbetört und unverstört…

Я помню всё. Не помнить – не могу.

Приветствую вас, братья, без разбора...

И роза заалела на снегу

От вылитого сладкого «Кагора».

Я верую не в призрачность мечты,

А в тишину без боли и печали.

Спаси нас, Господи. Но где был Ты,

Когда за то, что – русский – убивали?

И снежная застыла колея

Внутри меня, и мраморные плиты,

С которых улыбаются друзья:

Солдаты, музыканты и бандиты.

2019

Посуда не вымыта, дети не уложены, уроки не проверены… А всё почему? Потому, что мама не может оторваться от новой книги! «Матрешкино счастье» называется, автор – Любовь Кантаржи. 

Начало книги напоминает банальный женский роман. У одной героини сплошная невезуха, у подруги – наоборот, всё окей. Вот встретились они после долгой разлуки, посидели в кафешке, поболтали за жизнь, разбежались. Следующая сцена – типичные перепалки мамы с девочкой-подростком. И я даже немного разочаровалась поначалу. Как-то всё слишком обыденно, банально…

Но тут раздается телефонный звонок. И на другом конце провода героиня с ужасом узнает голос любимого человека, погибшего пятнадцать лет назад.

Я говорю с собой чаще, чем с вами,
говорю с собой довольно плохими словами,
плохими стихами птицу прошу для меня спеть —
кислород кончается, ей надо ко мне успеть.

Если Слово придёт, оно меня споёт,
если птица поёт — она меня спасёт.
Кислорода хватит, просто дыши вглубь,
чтобы выпорхнул песней белый души голубь.

Здесь отчаянье бродит хитрой лукавой лисой,
пой себе о счастье, выгони пёсий вой.
Люди дружат адом, потому что живут в аду,
а увидев песню, думают я — в бреду...

У входа в мозг топчется сказка " По щучьему велению"... Смотрю трепетно вдаль. Передо мной  окольчуженная льдом речка, вязкий снег по берегам, полоска леса вдалеке, сбоку пришибленные домишки, вросшие в окученную снегом землю, на берегу полусгнивший мостик, три днищем вверх дюралевые лодки и молчаливая прорубь, подернутая за ночь юным ледышком. Стою, покачиваюсь... Хочется окунуться.

Слышу сухой треск льда, вижу как прорубь покрывается тонкими трещинами. Лед лопается и, разбрасывая ледышки, высовывается голова рыбины с открытой пастью и изогнутыми зубами. На голове - царская корона, на теле - золотая чешуя и серебряные плавники...

***

Месяц опускает луч

                на дома епитрахилью,

Ночь сегодня принимает

                исповедь от сентября.

Осень, словно мотылёк,

                расправляет чудо-крылья

И над нею звёзды робко

                и заплаканно горят.

Неужели ты поверишь

                в то, что лето канет в Лету?

Сохранить тепло – не просто.

                Но кому то по плечу…

И летит сквозь время наша

                неуёмная планета.

Ночь прочтёт канон последний

               и зажжёт зари свечу.

С тайной осенней твой лик сообразен.

Время событий я вновь обретаю.

Дней, как листву облетевшую наземь,

Жизни страницы читаю, листаю…

Светлые,  грустные дни  хороши,

Да и капризы твои мне понятны.

Осень и ты – две погоды души,

Может быть, - дождь, завтра - снег благодатный.

То ли разлука, а то ли печаль,

Или отчаянных душ возмущение,

Болью единою стиснет скрижаль

Двух половинок сердечных сплетение.

В хор парафраз, в унисонное пение,

Словно с тобою мы венчаны осенью,

Ветра затихшего  благословением

Моросью мокрого неба без просини.

Ждет телефон долгожданную весть

Разных порой обстоятельств,

Тайные коды пытаюсь прочесть

С их аллегорией иносказательств.

Петр сказал Ему в ответ: Господи! если
это Ты, повели мне придти к Тебе по воде.
                             Мф. 14, 28

Повели мне придти к Тебе по воде,
И бушующий вал станет твердою сушей.
Если нет Тебя с нами на нашей ладье,
Кто управит корабль в стихии ревущей?

Кто рожденную мутной пучиной волну
Кротким взором от буйного бега удержит?
Кто укажет заветную в небе звезду,
Что в холодных просторах согреет надеждой?

Если нет Тебя с нами на нашем челне,
Что за польза – блуждать по бездонной пустыне,
Утомленным пристать к Гадаринской земле,
Где с рожденья живут только хлебом единым?