Омилия

Это было обыкновенное письмо.

Наверное, Женя когда-то сама писала такие письма. Бывшая одноклассница рассказывала о своих новостях: о престижной работе, многочисленных поездках за рубеж, о творчестве и об успехе. Она писала, что наконец-то добилась всего, что желала, и оттого счастлива. Очень счастлива, писала она.

Женька отошла от компьютера и посмотрела в окно. Серо. Ночью выпал снег.
Снег! Женя любила снег, но сейчас он вызывал в ней жалость и недоумение. В марте у него уже нет былой белизны и легкости. Он словно старое пожелтевшее от времени покрывало, которое хочется побыстрее снять и сменить на зеленое.

Крым – это непередаваемая синева неба и моря, отделенных
друг от друга только ослепительно белым пунктиром взбитых
в воздушную пену облаков. А горы стремительно уходят ввысь
ликующими восклицательными знаками. Удивительно ли, что
именно в крымских горах, на тонкой, местами едва уловимой
грани между землей и небом, и строились монастыри?
Но поблескивающая синевой стали под первыми лучами
утреннего солнца дорога приводит нас вниз, в долину. Словно
чашу, до краев наполненную хрустально чистым, прозрачным
воздухом, окаймленную кромкой лесов, бережно опустили между
темными остриями гор. Наш автобус въезжает на территорию
Топловского Троице-Параскевинского женского монастыря.
Взмывает ввысь, смывая дорожную усталость, молитвенное

 Ты с бедой была наедине.
Не спросясь, она пришла к тебе.
Глаз не опустила перед ней,
но в их растворилась синеве
боль, что в мире болей всех больней.
И теперь живёшь на той волне,
где чужих нет ни в одной стране,
нет далёких на безжалостной войне.
Всех лелеешь в сердца глубине.
 

Господи, для чего рождаются дети?
Разве затем, чтобы их убивали?
Теплые, доверчивые, беззащитные комочки...
А на них — страх, голод и бомбы.
Господи, зачем они становятся совершеннолетними?
Разве для того, чтоб друг в друга стреляли
И считали, что они правы в своем безумии?
Господи, для чего старики доживают до глубокой старости?
Разве для того, чтобы хоронить своих детей и внуков
И бояться, что теперь их самих некому будет похоронить?

Бог есть путь — поревнуй и дойди до Бога …
Почему мне кажется, что подчас
Бог далёк, как звезды мои над дорогой,
Если Царство Божие внутри нас?

Но когда неприступную даль я вижу,
Но когда гляжу на далёкий свет,
Бог становится рядом, подходит ближе —
Никого в пути ближе Бога нет.

Я помню больших черных тараканов из своего, теперь уже заграничного, семипалатинского детства. Они сидели незримой «увесистой» гроздью в самом верхнем углу кухонной стены, за батарейной трубой. Моя мама с ними неистово боролась, привлекая себе в помощь всех соседок по подъезду, дому, и, наверное, всему городку. Весь женский разум нашего закрытого военного городка кипел возмущенно в беспощадной борьбе с этими домашними паразитами. Как же: человек обуздал стихию, подчинил себе атом! Время от времени наш городок слегка сотрясался от недалеких подземных ядерных испытаний. Дергались стрелки измерительных приборов в далекой Америке. Политики кривили кислые лица. Человек очевидно побеждал материальный мир, но в той беспощадной женской борьбе с тараканами всегда безоговорочно побеждали... тараканы. Эти насекомые ничего не знали про наше грозное ядерное оружие, а потому неизменно собирались снова незримой увесистой гроздью за теплой кухонной трубой в каждой квартире — и хоть ты тресни...

Когда жизнь спешит
оторваться от тела,
я стараюсь дать ей
земное дело.

Я даю ей в руки
щенка,
голодного мужа...
Отдохнуть прошу,
котлетку откушать...

Быть — не быть:
у неё разговор
короткий,
с убегающей жизнью
нельзя быть кроткой.

К умирающей жизни
спешу с подушкой,
наливаю чай
в подружкину кружку.

Жизнь,
напившись,
наевшись,
отяжелеет,
и в тот миг удрать
вряд ли сумеет.

А потом, отдохнув,
раздумает может,
и, подумав чуток,
побег свой отложит.

Миражами наполнилась жизнь,
А искали надежды и правды,
У дверей их застенок лежит
Иль пророк, иль герой без награды.

И проходят надменные прочь,
Ухмыльнувшись и плюнув на паперть,
И спускается темная ночь
На потеху безумным сатрапам.

И смеются, не зная, что там,
Где слипаются веки тумана,
По рябиновым алым кустам,
Наносили жестокую рану.

Те, кто верили, правда – слепа,
Позвенит медяком и одарит,
И ушли, успокоившись, спать,
На постели кровавых пожарищ.

И заснули, и вышла луна,
Поливать их поля за садами,
Оборвалась звеняще струна,
И покрылась земля холодами.

Разговор молодых мам

На детской площадке в джунглях разговаривают молодые мамы.

— Мой малыш как только родился, сразу пошел! — сказала жирафиха.

— И мой. — не захотела отставать слониха. — Он у меня очень самостоятельный!

А кенгуру промолчала, потому что еще носила сына в кармане.

Затем подумала и сказала:

— А мой зато очень хорошо прыгает!

Враги, клеветники
                          кишат перед тобою
В зловещий час невзгод, великий мой народ,
И, искусить спеша безумием свобод,
Стремятся обратить податливой толпою.

На славу добрых лет бросая тень сомненья,
Тебя ведут не в рай –
                               на плаху перемен,
За преданность греху суля сладчайший плен,
Внушая к чистоте животное презренье.

Не верь, народ Руси, в «судьбы неотвратимость»!
Не в крепости врагов сокрыта бедствий суть,
А в том, что ты забыл Господней правды Путь,
Не жаждал обрести Отеческую милость.

3.10.2011 г.

Всё мы судим словами поспешными,
что он молод и вовсе не свят,
что дела его, мол,  не безгрешные,
что свидетели всё подтвердят!
Подтвердят, на расправу умелые
те, кто в гуще земной шелухи,
с пересудами  переспелыми,
бойко ищут  чужие грехи.
Что ж  не видим,  как в век мракобесия,
этот «мальчик»,  по младости лет
не «жирует» с блатными повесами,
а в священную рясу одет,
Что на  службу,  почти ежедневную,
он бежит, как простой рядовой,
не кичится и проповедь гневную,
не кидает через аналой?

В тишине четыре недели...
Босиком по льду, меньше метра...
Богу ли нужна я, тебе ли?
Или никому, кроме ветра?

Ну же, ни пера и не пуха,
Может завтра снова оттаю,
Но, я уже не бабочка — муха,
Страшная, жужжащая, злая.

Над детьми устало воркую,
Подтыкаю им одеяла..
Разве ты влюбился в такую?
Я в дороге все растеряла.