Омилия

Спишь, не помня имён,
в океане времён
ощущая себя
в лодке.

А проснёшься — глядишь
в тьму окна и молчишь,
без конца теребя
чётки.

Но, как свет из щели,
словно парус вдали
этот сон с тишиной —
сила.

О суждении и осуждении

Моё воцерковление началось с поездки в один далекий женский монастырь со студенческой группой. Целый месяц мы жили в этой восстанавливающейся обители и помогали сестрам в их хозяйстве.

На второй день по нашему приезду, к нам подошла благочинная и спросила, знает ли кто из нас церковно-славянский язык? Нужна помощь в чтении Псалтыри по ночам. Естественно, на тот момент я не знала ни языка, ни Псалтыри, но по какому-то мановению, я подняла руку. Не знаю, что мною тогда двигало, наверное, желание быть полезной, и мысль, что раз уж я знаю иностранные языки, мне не составит особого труда прочесть церковно-славянский. А может, просто моё невежество или гордыня. Так или иначе, я оказалась в числе четырех девочек, которые три раза в неделю ночевали в храме, чтобы по очереди читать положенные Кафизмы. Мы разделились по двое, и по два часа читали: одна девушка — кафизмы, другая — помянник. Затем наоборот. Через два часа нас сменяла другая пара сестер. Затем снова мы. И так до утра.

Война решает интересы меньшинства за счет отчаянных усилий большинства. В рамках любого исторического процесса она выступает точно таким же инструментом, как, скажем, отбойный молоток в руках мастера. Вся история, весь ее видимый горизонт — это цепь удачных или провальных проектов дележки мировых ресурсов бездушными проектировщиками кровавых конфликтов. Каким будет мир будущего? Железными крепостями транснациональных корпораций, где механические роботы-манипуляторы будут рыскать по канализационных каналам, ища остатки непокорных? Глупо думать, что войны начинают государства, их начинают большие деньги, большие деньги их и заканчивают.

8 декабря:
малый престольный праздник в «Киевском Иерусалиме»

Памяти Климента Римского —
скалы, пещеры, сердца...
Жребий пути неблизкого,
до утраты лица
общего выражения...
В единичном числе —
к памяти приближение,
шанс душой повзрослеть.
Памятник Клименту Римскому
в сердце вместить свое —
образ молитвы искренней,
вечной любви жилье.

Равнодушья твердь
начинает атаку.
На пороге смерть —
прижимаю собаку:
доброта щенка,
теплота и радость,
несмотря на ад —
умиленья сладость.
Лапка и рука
жизнь хранят совместно,
освящая путь
радостью небесной.
Маленький дружок
согревает душу
посреди войны,
злобу дня нарушив.

Он подарил мне пару яблок,
Базарный нищий у ларька.
И ощутил я, как озябла
Его костлявая рука.
А вот ему давал не каждый…
Забуду ль я теперь о нём?
Быть может, вспомнится однажды
Ленивым утренним дождём,
Как посреди толпы и гула
Нетерпеливых голосов,
Любовь мне руку протянула
По-детски, искренне, без слов.

Я редко запоминаю даты важных событий, даже пытаясь их каким-то образом связать, сопоставить. Но этот день — 8 февраля почти два года назад — остался в моей памяти, наверно, навсегда.

Солнце, будто прорвавшись сквозь свинцовое небо, светило ослепляюще ярко, оно играло, щедро согревая землю и нас — угрюмых, застывших, уставших от длительных морозов, от каждодневного преодоления холодов. Но люди не радовались его почти горячим лучам. Многие просто были раздражены их бурным вторжением в монотонную, стылую и серую жизнь. Глядя под ноги, и я быстро шагала к остановке, силясь не дивиться на искрящийся ковёр, в который солнце превратило грязный затоптанный снежный тротуар.

Кому ты поверишь? Кто видел воочью,
В ком кровь голосится твоя...
Кто страхом давился причудливой ночью,
Кошмар предрассветный пия...
А может поверишь пиаримой власти,
Пиарящим перьям, что в пух
Готовы разнесть человека — на части...
А может тому, кто потух,
Как ложная лампа — в оазисе мнимом
Под мирного неба зонтом,
Но время от времени прóйдется мимо —
Задев, будто мышка хвостом,
Словесною лентой, проблему востока
И, гневно руками суча,
Грозящему неким подобьем урока:
Что мол, метрономы стучат...