Крещение

Январь и вечность... Только полночь бьет –
Земные воды, как душа, трепещут.
Их колебанье разбивает лед.
Нисходит голубь в углубленье трещин

Крестообразных. И небесный свод
Светлеет. И затон печорский плещет
Волною иорданской. И народ
Спешит во храм, спешит на водокрещи.

Отречение

Перерастёт любовь проклятья
И трижды сказанное «нет».
Протянет братские объятья
Рассвет.

И, чтоб один не оставался,
Присыплет землю свежий снег,
Как будто ты не отрекался
Вовек.

Но будешь каяться и плакать
Сквозь недосказанное вслух,
Когда кричит из бездны мрака
Петух…

Крещенская ночь

Ночь стекает чернильною кляксой
На остатки уснувшего дня,
Небо стелется звёздною рясой
Над Крещенской свечой Алтаря.

Освящается Богоявленьем
В каждом храме своя Иордань,
Перезвон водосвятной капелью
С колоколенок льётся, как встарь.

Хищная ткань мира

Хищная ткань мира поглощает сердца́,
люди в неё заворачиваются как в саван.
Тычутся лицами в блеск — дом гордеца,
ищут себе не любви, а чужой славы.
Трутся о саваны с жадностью —
голодны так:
денег и славы безумцам всегда мало.
Только бедняк
знает: жизнь — поезда́
и бесконечная череда вокзалов...

Окрыление

Когда дождей пронзительные песни
Разносят быстро ветры по земле,
Душа на миг становится небесней
И легче первой капли на стекле.

Она в единый миг каким-то чудом
Мгновенно набирает высоту.
И снова возвращается оттуда,
Стихами пробивая пустоту.

Пунктир

Пунктиром намечаю бег судьбы
по облакам и семицветью радуг
не для земной беспочвенной ходьбы —
взыскую путь сквозь сумрака ограду.

Метанья кончились, и могут небеса
свернуться вскорости, но горняя дорога
меня научит словом воскресать
в предчувствии божественного слога.

Когда от жизни остаётся  жизнь,
отдать её — божественное право.
Тому, кто умоляет: поддержи,
всё отдаю — и будет мне по нраву.

Я стану островом, тропинкой иль мостом,
опорой, передышкой, домом, полем;
я возлюблю душой свою неволю
и тем уверюсь, что живу Христом.

Иван III

Царь Иван и латиняне, или
Об «уме» латинских церковников 

— Ловко увернулся легат-то, — смеясь, заговорил Иван Васильевич, — умён, умён сей папский легат. 
(В. Язвицкий, исторический роман «Иван III государь всея Руси») 

Белой Руси великий князь смеялся,
Узрев «игру в напёрстки» латинян,
Их псевдоискренней болтливости изъян,
Царь дьяку в наблюдении признался: 

— А ловко увернулся их легат
от прений что до символов-то веры.
На деле же — ни в чём не знают меры,
Весь мир хотят подстричь под римский сад! 

Возрождение

Земля привыкла к непогоде.
Шёл дождь, казалось, целый век.
В безлюдном маленьком приходе
Стоял и плакал человек.

Он не мечтал о лучшей доле,
Любым желаньям есть предел.
Но в нём скопилось столько боли,
Что даже голос ослабел.

Блаженство плачущей печали
Сильнее собственных мерил.
Глаза с икон ему не лгали,
Он это сердцем ощутил.

Перед Великим повечерием

Мы — не скифы, мы — русские, дело не в скулах, а дух
Зиждет нас православный, хранит девяностый псалом.
Нас не тьмы азиатские — несколько древних старух,
Иерей и епископ, — но мы никогда не умрём.

Не умрём от судов, перестроек, свобод и сивух,
Третий Рим обращающих в скучный всемирный Содом.
Примем русское бремя, насущного хлеба укрух,
В храм войдём, осенив непокорную душу крестом.

Страницы