Омилия

Устав от бело-снежной кутерьмы,
Печалей малоснежности зимы,
Ты подними глаза на небо — сказку,
На цвет зари изнеженной окраски:
От голубого к розовым штрихам,
Сверкающим в закате облакам,
И ты поймёшь в изменчивости дней,
Времён земных, печалей и теней —
Лишь в небе постоянство красоты,
Где сбудутся о вечности мечты.

Да. «Вас будут гнать за имя Мое»,
Из города в город, из века в век.
Вы будете долго строить жилье
На берегах умирающих рек.

...Вы будете плакать, жалеть Рахиль?
Смотреть, как бредет она вверх впотьмах:
С кувшином в руках, за тысячу миль
От дома родного, забыв про страх.

Архитектура — тонкое дело,

Важно, чтоб лестница не скрипела,

Важен и угол и сектор обзора,
Где актуальны шаги командора.

Важен калибр и точка прицела,
Также — учитель военного дела.

Важен язык и стиль и эпоха,
Также — мгновенья последнего
                                           вздоха…

«Каркнул ворон: „Никогда!“,
и его разоблачили!»
             Н. Глазков.

***

День поражён вороньим бденьем,
мороз их (русский) не разит,
Пусть ствол не блещет вороненьем
и кровь по жилам тормозит,

свет — за окном  от гроздей спелых,
а под подушкою — роман:
убийство в доме престарелых
(ещё не худший вариант).

О, этот лик, эта улыбка,
Едва коснувшаяся губ...
Овал лица в тумане зыбком
Обворожителен и люб.
Во взгляде — значимость загадки,
Печаль от тайны роковой,
И спрятали наряда складки
Волненье девы вековой.
Хранить хранителя покой
Она сполна обречена.
И, исчезая, быть живой,
Что скрипки сломанной струна.
Звучит струной изображенье,
Как вечной жизни отраженье...

Присягаешь нацистской своре,
И под маскою прячешь взгляд?
Мы конечно сегодня в ссоре —
Я сестра твоя, ты мой брат!

Я убита под Волновахой,
Я в Одессе давно сожжена,
В чистом поле в кровавой рубахе,
Спать меня уложила война.

И теперь мне совсем  не важно —
Где пришлось до конца остыть,
Умереть ведь совсем не страшно,
Страшно вам, не убитым жить.

Тральщики налетели неожиданно. Обычно налеты начинались после полудня, бойцы любили хорошо выспаться и позавтракать. Но сегодня что-то изменилось. В батальоны устрашения набирали тех, кто был готов на все ради смерти. Конечно, за смерть выдавали награды и вешали фотографии героев на железных проржавевших стендах, установленных на окраинах полузаброшенных городов Срединной Земли. Но платой был жалкий скарб, награбленный в перерывах между стычками с кочевниками и повстанцами. Непрерывный бой барабанов в наушниках заглушал последние остатки разума. Впрочем, никто не страдал от глупости просто потому, что понятия и их определения давно перепутались в головах большинства. Люди превратились в толпу, которую вели на заклание, толпу которую лишили памяти и морали, напичкав инстинктами и страхом. Война собрала всех шакалов в одно черное воинство, не ведающее правды и сострадания. Тех, кто сомневался в предложенной правде, казнили или бросали на передовую.

Ожидание цвета туманной звезды
Сквозь года незаметно мерцает.
Мир дожил до неистовой темноты —
Свет изжил, и притворно рыдает.

Замечтались на миг, оказалось — на век!
Привыкая к пустынному мраку,
Дышит холодом, стынет в пути человек —
Отдаёт свою душу на плаху.

Россия, Россия — в звучании сила!
Любовь моя, нежность, души моей соль!
Ты в муках рождаешь всё то, что забыла,
Ты вспомнишь, Россия, себя через боль!

Крещеньем омылась, вступив на дорогу,
Хранимую Небом — чиста и сильна.
Под царскою властью, за пазухой Бога
Раскинулась вширь на пол-мира страна.

Памяти Мамы, рабы Божьей Варвары...

Слёзы... Да, их много. А сколько их у человека?! Наверное, сколько сердце выжимает, столько и есть. А оно не прекращает сокращаться. Вот с этим и живу в последнее время.

Никак не писались раньше эти строки. Глаза туманились, да и сейчас... К тому же и обещание надо было выполнять.

Странное обещание. Как-то во время болезни ей позвонили бывшие коллеги из столицы. Среди прочего была сказана ею такая фраза:

— Нет, ну, что вы, я и не собираюсь умирать, да, да, говорила и говорю, — после ста лет.

Молчанье достигло предела,
Молчанье забилось в нору.
Молчанию жить надоело,
Молчанье трясёт поутру.

Есть дни, словно тупость рекламы,
Мелькнут, и не вспомнишь о них,
Но всё же приходит тот самый,
В котором рождается стих.

И это не страсти-мордасти,
А просто — попытка любви.
Твоё перелётное счастье,
Твой выбор, твой храм на крови.

Планета Ка-Статикс не обладала особыми привилегиями в новом мире пустынных кочевников. Будучи планетой страстей, она погрязла в противоречиях. Но противоречия перестали казаться злом для ее обитателей, местные кланы играли на ссорах столь же виртуозно, как музыканты, вытаскивая самые стройные ноты обмана из нестройного хора обманутых, но поразительным образом обманутые и не подозревали об обмане, принимая происходящее за естественный порядок вещей, ими никогда не виденный и не понятый, но объясненный хитрыми жрецами с экранов огромных мониторов, установленных в каждом уголке срединной планеты бытия. Каждый мнил себя богом, но боги дрались за власть, вырывая у времени маленький отрезок торжества, короткий и яркий, как им казалось, в торжестве жадности и жестокости. Но все разбивалось о человека.

Меж черных деревьев листвою рыжей
Тигриная осень свой бисер нижет.
Стеклянный бисер прозрачных ливней
Сухих соцветий узор павлиний.

Играет осень туманом сонным,
Дает остынуть от летнего жара.
Любовь крадущимся скорпионом
Над самым сердцем склоняет жало.

Стучит мое веретено
И рвется нитка то и дело,
И верит мне разрешено
Лишь в это горе без предела.
Лишь в этот день, где смысла нет,
Где оба мы любить устали.
И не проникнет Божий свет
Сквозь позолоченные ставни.
Октябрь ускорит твой уход,
Я за тобой закрою двери.
Бог нынче каждому по вере
Святым страданье воздает.