Омилия

— Наставниче! — Симон сказал в ответ. —
Всю ночь трудились, а улов — трава и ветер.
Нет рыбы в море. Видно, рыбы нет…
Но я по слову Твоему закину сети…

Наставниче! Не покидает страх,
Всю жизнь трудились — а не стали, словно дети.
Как уловить любовь в делах, стихах?..
Но я по слову Твоему закину сети…

Доигрались. Допрыгались. Снова
Есть на безумие спрос.
Разувериться — проще простого,
И разлюбить не вопрос.

Переклинило, крышу сорвало
Атаковало врасплох.
Разве сердце не этого ждало
На переломе эпох?

В каждом встречном мне видится Каин,
И шевелится земля
Под ногами. И ужас бескраен
В огненной мгле февраля…

Я буду краткою, пока
Еще есть время осознать,
Что время станет мерить вскачь,
Что не дано земным познать.

И не уйдешь от зла легко,
Коль меришь им свои шаги,
До рая точно далеко,
А перед ним стоят — наги...

И не поможет денег бронь,
Таких не ждут для красоты,
Для красоты один урон —
Сухие жадности кусты.

Экономика — это переменная политики, где время предлагает расклад, ответственных за который порой сложно определить. Но это ли главное в мире переменных? Еще Гераклит говорил, что все течет, все меняется. Но не изменилось одно в переменных — сила остается последним аргументом интересов, когда все другие, включая и финансовые, уже не работают. Тогда в игру вступают экономические убийцы (термин ввел Дж. Перкинс), тасуя карты кредитов и производных финансовых иструментов. Мондиалист Жак Аттали говорил о неосознанности толпы как факторе развития истории. Но ведь и у истории есть свои игроки, проектирующие переменные по принципу перетягивания каната, разве что правил в этом перетягивании нет, да и самый хитрый, вопреки всем раскладам, порой остается не удел. Коварство истории? Или все-таки существует некий универсальный закон, определяющий субъектно-объектные отношения, где и жертва порой становится палачом, а палач пьет горькую, понимая, что его удел — лишь короткий монолог в многоактной пьесе дураков, идущих строем под барабанный бой приказов в никуда или в никогда. Для верующих этот закон очевиден, но мы живем в секулярном обществе, где для большинства очевидна лишь внешняя сторона противостояния.

Снег посеревший и дымные тучи,
Вышел солдат в ночь и вынул платок,
У развороченных хат тени чучел,
Словно прошелся по миру каток.

Вороны выклюют капли рябины,
Громко кричат бабы в этой войне,
Снова ссутулились десткие спины —
Ахнулы грады в родной стороне.

Чем описать те убогие хаты,
Что как мишени вставали огнем,
Шли чередою за миром солдаты,
С правдою жизни, наверно, вдвоем.

Я шла сквозь утреннюю темень,
под фонарём,
Я шла не с вами и не с теми —
своим путём.

Навстречу пасмурному утру
слепым ветрам,
и по ступеням — трудно, круто,
входила в храм.

Туда, где  истинно и мудро,
где  дух велик,
где так взывал к себе подспудно,
священный лик!

Я прах и тлен перед Тобою,
Душой смирен,
Пред вечностью Твоей немою
Я прах и тлен!

Твой свет прекрасен и спокоен,
И тих Твой глас.
С мятежным сердцем пред Тобою,
Слезой из глаз.

Пусть не иссякнет пенье духа
К Тебе, мой Бог,
Прими в обьятия, и муку
Ослабь грехов.

Моя душа, наполнившись грехами,
Томится, стонет, словно вьюга,
И мечется она по кругу
Меж окнами людскими, меж домами.

А всюду ночь холодная и злая.
Страшны деревьев силуэты,
Им не помочь душе поэта,
Не успокоить. Пёс соседский лает.

Один старец ушел в отшельники и на протяжении десяти лет молил Бога об одном: узнать, почему на Земле одни рождаются и становятся богатыми, а другие — бедными. И почему в мире творится так много несправедливости?

И вот Бог смилостивился и послал к нему Ангела. Ангел сказал:

— Я не буду ничего объяснять. Для начала просто закрой глаза.

Старец закрыл глаза и, когда открыл их, очутился на дереве в дупле. Ангел продолжил:

— Здесь ты пробудешь три дня. Наблюдай за происходящим.

И стал отшельник наблюдать.

              1
Никто и не ведал как
Прошла по глубинам буря,
Оставив на волнах знак
И выплеснув соль понуро.

Тугой на любовь язык
Не ведал значений сердца,
Мой милый ко мне привык,
Знакома до боли дверца,

Знакома до слез тоска,
Не та, где скрывают радость,
А та, что пустила вскачь
Мою кочевую младость

Мертвенная медленная звёздка*
Заслонила свет полночных звёзд.
Дрогнул автомат в руках подростка:
«Что там видно, батя? Началось?..»

Крепко затянувшись «Беломором»,
В кулачище огонёк зажав,
«Нет, браток: ни залпов, ни моторов» —
Старший молвил. И добавил: «Ша!».

Выкладку ощупал для порядка
И сказал, обдав юнца дымком:
«Рацию бы надо на зарядку…
Праздник нынче. Знаешь ли какой?»

Душа просыпайся, что спиши?
Очнись от греховного сна,
Покайся, душа, и услыши
Пасхальную радость Поста.

Гуляла легко и привольно,
Страстями питала себя,
Покайся, душа, добровольно,
Пока не пришёл Судия.

Канон покаянный смиренно
К тебе обращается вновь,
Покайся, душа, пока в венах
Течёт православная кровь.

Дорогому племяннику
Владимиру Конопле

На белом листике земли,
В гостях у старенькой лужайки,
Мы за собой закат вели,
Снежинок поднимая стайки.

Чернел лесочек на холме,
Вдали виднелись огороды,
И, низко кланяясь зиме,
Слагал камыш седые оды.

Не бойся, ты не одинок. Одинок тот, кто не знает Бога, даже если имеет в друзьях полмира.
Свт. Николай Сербский

Пусть отвернётся целый мир,   
Пусть буду «смех и поруганье»,
Вся жизнь моя сплошной турнир,
В борьбе с собой за выживанье.

Я не хотела грешной быть —
Но всё жила грешн`о и ложно,
Я так хотела всех любить,
Но это сделать невозможно.